Гасан Гусейнов. Пошлость — как любовь: тему закрыть нельзя

Гасан Гусейнов объясняет, как вышло, что в русскоязычной Википедии, которой исполнилось 25 лет, нет статьи «пошлость». Ведь это важнейшее понятие, описывающее речевой и политический профиль текущей российской культуры и политики.

 

Поразительно. В день четвертьвекового юбилея Википедии, обнаружилось, что в нем нет статьи «пошлость». В Викисловаре есть неплохая статья, основанная на цитатах из А. П. Чехова, есть разнообразные публикации переведенной с английского диатрибы Владимира Набокова из его лекций о литературе, но вот, пожалуй, и все.

Между тем, это слово — пошлость — всегда занимало умы в переходные эпохи. Впрочем, и само это выражение довольно пошло: есть ли вообще непереходные эпохи? Время течет, не останавливаясь. Но все же у пошлости, а в более грубой форме говорят вообще о пошлятине, и я в дальнейшем буду говорить именно о ней, есть некие свойства, проявляемые в эпохи кризиса, болезненного перелома от одной эпохи, которую все помнят, к другой эпохе, в которой живут прямо сейчас, но хотели бы, чтобы ее не было вовсе.

Обычно о пошлости говорят взрослые люди, даже пожившие, даже, прямо скажем, пожилые. Я помню те времена, когда пожилых стали называть пошлейшим словом «возрастные», это началось, по моим ощущениям, в конце 1970-х годов. Тогда Советским Союзом правили «старики», которым за семьдесят, сусловы и брежневы, и тогдашние их молодые, пятидесятилетние и сорокалетние личарды, старались говорить о пожилых шепотом, чтобы не обидеть ненароком начальников и хозяев жизни. Да и вообще, именно тогда началась прямо-таки эпидемия блатных суеверий. Не скажи «садись» — только «присаживайся», не «последний», а только «крайний». Вся эта пошлятина, еще ее называли вульгарностью, т. е. речеизвержением площадной публики, простецов, опечатывающих разговор своими примитивными представлениями, вся эта пошлятина казалась людям, получающим какое-никакое образование, явлением сословно-классовым.

Грамотный горожанин не упрощает и не снижает свою речь без надобности, не ищет простых грубоватых выражений для обозначения сложности своей жизни, но и не впадает в галантерейные иносказания.

Задумавшись, как же получилось, что в Википедии нет статьи «Пошлость», я перечитал несколько десятков захватывающих споров о том, что она такое, в философских трактатах и жежешно-фейсбучных так называемых «срачах».

Если бы о пошлости писал Феофраст наших дней, он сказал бы примерно так.

Пошлость считается сочетанием вульгарности, безвкусицы, моральной низости и банальности, проявляющееся в поведении, искусстве или мышлении. Это не просто непристойность, но и притворная значительность, фасад из ложной красоты, псевдокультура и мещанское стремление пустить пыль в глаза. В оформлении интерьеров это, например, — квартира, в которой могли бы поселиться вместе Лариса Долина и Дональд Трамп.

Основные аспекты пошлости Феофраст перечислил бы так.

Нравственная и духовная низкопробность. Обывательское отношение к жизни, отсутствие глубоких чувств, подмена подлинных ценностей фальшивыми. Это поразительное искусство использовать дорогостоящие материалы для получения эффекта дешевой поделки.

Отсутствие вкуса и меры: китч, банальные клише, развязность и претензия на изысканность при её полном отсутствии.

Непристойность. Использование скабрёзностей, плоские шутки, развязное поведение.

Имитация. Пошлость часто описывается как подражание подражанию, поддельная красота или ложная глубина.

Понятие пошлости часто связывают с мещанством и фарисейством, где за внешним блеском скрывается душевная пустота.

Другими словами, «пошлятина» — это оценка не явления самого по себе, а отношения к некоему упрощенному отражению. или снижающему отражению.

Явлению пошлости посвящено немало текстов времен расцвета литературы на русском языке. Довольно одной строфы из поэмы И. С. Тургенева «Андрей» (1840-е гг.), чтобы почувствовать, как мало изменилось в понимании ее за два века.

И всё предвидел он: позор борьбы,

Позор обмана, дни тревог и скуки,

Упрямство непреклонное судьбы,

И горькие томления разлуки,

И страх, и все, чем прокляты рабы…

И то, что хуже — хуже всякой муки:

Живучесть пошлости. Она сильна;

Ей наша жизнь давно покорена.

Пошлятиной часто называют неожиданно входящие в моду формулы жизни, речения, повторяя которые, говорящий опускает и себя самого, и своего собеседника на более низкую социально-культурную ступеньку. Вот почему словом пошлятина чаще пользуются люди, выросшие, как они считают, на более высоких образцах культуры и воспитанные подлинными поведенческими авторитетами.

В посвященной Евгению Евтушенко поэме Беллы Ахмадулиной «Сказка о дожде» (1962) хор детей поет песенку:

Наш номер был объявлен.

Уста младенцев. Жуть.

Мы — яблочки от яблонь.

Вот наша месть и суть.

Вниманье! Детский лепет.

Мы вас не подведем.

Не зря великолепен

камин, согревший дом.

В лопатках — холод милый

и острия двух крыл.

Нам кожу алюминий,

как изморозь, покрыл.

Чтоб было жить не скучно,

нас трогает порой

искусствочко, искусство,

ребеночек чужой.

Дождливость есть оплошность

пустых небес. Ура!

О пошлость, ты не подлость,

ты лишь уют ума.

От боли и от гнева

ты нас спасешь потом.

Целуем, королева,

твой бархатный подол!

И сразу вслед за этими детскими голосами раздается голос самой поэтессы:

Лень, как болезнь, во мне смыкала круг.

Мое плечо вело чужую руку.

Я, как птенца, в ладони грела рюмку.

Попискивал ее открытый клюв.

Хозяюшка, вы ощущали грусть

над мальчиком, заснувшим спозаранку,

в уста его, в ту алчущую ранку,

отравленную проливая грудь?

Вдруг в нем, как в перламутровом яйце,

спала пружина музыки согбенной?

Как радуга — в бутоне краски белой?

Как тайный мускул красоты — в лице?

Как в Сашеньке — непробужденный Блок?

Медведица, вы для какой забавы

в детеныше влюбленными зубами

выщелкивали бога, словно блох?

Эта небольшая поэма была написана в 1962 году. Год Карибского кризиса и Новочеркасского расстрела, но и окончания войны в Алжире и Нобелевской премии за расшифровку структуры ДНК. Советы и Запад начала 1960-х — это время массового ожидания лучшего, и отношение к пошлятине — массово снисходительное, разве что сильный одиночка, вроде Набокова, высказывается наотмашь, недемократично и презрительно к массовому человеку. Но отношение к пошлости у Набокова идет из России 1920-х годов, из эпохи массового ожидания катастрофы, и отношение к пошлятине массово раздражительное, с растворенной в нем нетерпимостью, которую не ожидаешь от человека, за долгие годы жизни приспособившегося к истории. Но что делать, ответят нам, когда история сделала вас заложниками сталиных и гитлеров, путиных и трампов?

Пошлятина — это смоляное чучелко. Начав говорить о ней, дотрагиваясь до темы, не можешь отодрать ее от себя.

Набоков считал одним из воплощений пошлости не кого иного, как самого Ф. М. Достоевского.

«Нерусские читатели, — говорил он в одном интервью, — не осознают двух вещей: что не все русские любят Достоевского так же сильно, как американцы, и что большинство тех русских, которые его любят, почитают его как мистика, а не как художника. Он был пророком, пустословом-журналистом и небрежным комиком. Я признаю, что некоторые из его сцен, некоторые из его грандиозных, фарсовых ссор чрезвычайно забавны. Но его чувствительные убийцы и душевные проститутки невыносимы ни на минуту — по крайней мере, для читателя, с которым вы сейчас говорите…»

Публицист Достоевский для Набокова — «луженая глотка слоновьих банальностей», но чего можно хотеть от мира, который в свое время назвал гениями таких «грозных посредственностей», как Голсуорси, Драйзер, Рабиндранат Тагор, Максим Горький или Ромэн Роллан? Для Набокова мысль о том, что «идиотская» «Смерть в Венеции» Томаса Манна, «мелодраматичный и скверно написанный» «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, серия «кукурузных романов» Уильяма Фолкнера, почитаются шедеврами, это еще и отказ от того «уюта ума», о котором написала в 1962 году Белла Ахмадулина.

Набоков думает, что, обвинив журналистов в создании рекламы названным выше «великим книгам», он закрывает тему этого «абсурдного заблуждения». «Так бывает, — поясняет Набоков, — когда загипнотизированный человек занимается любовью со стулом».

Не спасает и собственный список непошлых шедевров ХХ века, предложенный Набоковым в середине века:

«Мои величайшие шедевры прозы ХХ века в следующем порядке: „Улисс“ Джойса, „Превращение“ Кафки, „Петербург“ Белого и первая половина „В поисках утраченного времени“ Пруста».

Теперь мы знаем, что Набоков просто не дожил до того момента, когда названные им произведения были взяты на вооружение пошляками всех мастей. Даже высокой масти. «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!» — эту шутку Вагрича Бахчаняна опошлило само время, а не сам великий остроумец.

Сама так называемая жизнь (есть ли более пошлое высказывание о жизни?) наполнила лексикон редеющего российского человечества речениями и оборотами, от которых воротит уже не только самых чутких, которые не могут слышать «доброго времени суток», «я вас услышал», «вот это всё», «мне не зашло», «обнимашки», «я не в ресурсе», «триггерит», но и тех, кто помнит момент появления, например, слова «молочка»: так называли детскую молочную кухню, куда во времена дефицита приходили родители, чтобы купить для младенцев творог и молоко. Сначала «молочкой» назвали эти убогие помещения в медвежьих углах городских микрорайонов, а потом, соединив с продукцией для взрослых, стали «юзать» скопом применительно ко всему, что изготовлено из молока. Или из молокоподобных продуктов.

Как было сказано, пошлятина задевает тем, что упрощает и переводит градус с нейтрального на грубовато-низкий.

Не иначе, чем случилось в 1920-х-1930-х гг., когда «пошлятиной» называли всю культурную продукцию, разобранную простонародьем из буржуазного быта и аристократических усадеб.

Андрей Белый в мемуарной книге «Между двух революций» пишет о «пошлятине эмиграции» 1920-х гг. в Германии, от которой бежал в Москву М. О. Гершензон.

Еще более интересные свидетельства о торжестве пошлятины в 1920-е-1930-е гг. оставила Татьяна Чернавина, в 1932 году вместе с мужем и сыном чудом бежавшая из лагеря в Финляндию и по горячим следам написавшая книгу «Побег из ГУЛАГа».

«Мне было даже занятно установить еще один из приемчиков допроса, специфически женского. Приемчик, судя по уголовным романам, не новый, и вряд ли раньше он применялся к культурным людям. Теперь умные следователи обращались с ним к таким добродетельным и почтенным женщинам, которые лет двадцать тому назад пережили все чувства и с неподдельным изумлением выслушивали пошлые намеки. Впрочем, если это не достигало прямой цели, т. е. не вызывало откровенностей из ревности, то было еще одним способом оскорбления женщин, и без того униженных тюрьмой, которые должны были сносить пошлятину и сальности сотрудников ГПУ. Недаром бледное, безносое лицо в красном платке так потрясло меня при поступлении в тюрьму. Что-то жутко-гадостное жило в этой атмосфере, отравленной бациллой гниения, размножающейся всюду, где человеку дана безграничная власть над ему подобными. Все здесь преследовало одну цель: запугать, унизить, уничтожить всякое достоинство в человеке, превратить его в обездоленное, истрепанное существо, которому опостылела бы опозоренная жизнь».

Здесь, может быть, корень всей пошлятины ХХ века, переползшей в наш двадцать первый: приучая себя и других к воспроизводству пошлого, ты подчиняешься вынужденной и быстрой простоте в призрачной надежде на то, что это только временно, это не навсегда, это понарошку. Я же еще помню, как оно на самом деле. Не здесь, внизу, а там, наверху.

Да, и чуть не забыл.

Два слова о ДНК, за расшифровку структуры которой Уотсону и Крику присудили Нобелевскую премию в том же 1962 году, когда Белла Ахмадулина написала

О пошлость, ты не подлость,

Ты лишь уют ума.

Во что превратила массовая культура, публицистика, философия разговор о ДНК? Невыносимая пошлость метафоры генетического кода переходит из текста в текст, убивая мысль о способности человека жить, не оглядываясь на страсть людей низменных навязать свой уют и вашему уму. «Да не залупайся ты, не загоняйся, будь проще, и к тебе потянутся…»