Марина Диденко (Харьков)

Совершенно невозможно было понять, на каком она этаже. Темень беспросветная. Да и какая разница, на третьем или на пятом, — ей-то на пятнадцатый, то есть еще плюс бесконечность. Еще две ступеньки. Итого девять.

В школе Анна Степановна любила математику. Пятнадцать умножить на восемьдесят два года — это сколько будет? Это много, как ее пенсия. Больше тыщщи. Плюс-минус бесконечность.

Ну, хоть Мирочку покормила. Хоть так. Еще три ступеньки, потом отдых.

— Анна Степановна, это вы? — раздался голос снизу. — А вы не подскажете, на каком мы этаже?

Это Артем-очкарик, догадывается по голосу Анна Сергеевна. Тоже со счета сбился, надо же.

— Еще чуть-чуть — и будете на седьмом, — раздается голос сверху. Этого Анна Сергеевна не узнает, но голос очень нетрезвый. — Еще чуть-чуть — хотя какой смысл вам быть на седьмом? Ни тут, ни выше ничего хорошего. Хватит уже. Приплыли.

— Мне надо. У меня там фиалка, — уверенно ответила непонятно кому Анна Степановна. Она сама понимала, что врет. Фиалка загнулась прошлой весной. Смысла подниматься действительно не было.

Снаружи бахнуло — тяжело, низко. Дом слегка качнулся, в шахте лифта что-то оборвалось и грохнулось.

— К нам прилетело уже? — удивленно спросил голос сверху.

— Нет, это в третий подъезд, — с готовностью ответила Анна Степановна. — Вечно у них всё не слава богу. И на уборку они не скидывались.

— Ну, если на уборку не скидывались… — протянул голос сверху. С седьмого этажа забулькало, резко запахло коньяком.

— Слышь, мужик, — вдруг каким-то незнакомым, тонким голосом сказал Артем. — Дай глотнуть.

— Поднимайся! — хохотнул пьяный голос.

И не успела Анна Степановна позавидовать их детской бесшабашности — на пятнадцатый им не надо, кошка Мира не ждет от них мясного жемчуга из овсянки на курином отваре, — как внезапно загорелся свет, резкий, люминесцентный.

— Дали! — выдохнул Артем. — Дали, черт возьми! Живем!

Выяснилось, что Артем весь измазался в побелке, а сидевший на седьмом неизвестный алкоголик — очень худой и длинноволосый. Выяснилось, что от радости никто не может понять, что делать — бежать вверх по этой уютной освещенной лестнице или спускаться вниз и проверять, не запустили ли лифт. Они начали суетиться, помогать друг другу, почти смеясь. И тут раздался характерный нарастающий свист — тот самый, который в Харькове знают все. Звук, который не оставляет времени подумать.

И лестница покрылась телевизорами, из которых неслись бурная музыка и аплодисменты. И отдых в Египте со скидкой семьдесят процентов, и масло сливочное буквально нипочем. И сыпались, сыпались лотерейные билеты — все выигрышные.

**************

Нет ничего особенного в том, чтобы мерзнуть на трамвайной остановке. Все так делают.
Виктор Сергеевич курит, пытаясь согреть горло горячим дымом. Не получается. Бетонная плита под ногами вытягивает тепло из подошв. Ветер находит малейшую щель между курткой и шарфом и насыпает туда толченого стекла. Кожа на лице становится фарфоровой, покрывается трещинами, осыпается под ноги.

— А я говорю, это всё подстанция. У меня кум на ГЭС, он знает. Пять дней, говорит, и всё. И всё!
А кто-то еще ухитряется разговаривать.

— Вчера Еве пришлось свой кусок минтая отдать. Чтоб не орала в темноте. Конечно, ей без света страшно, она же кошка, она замерзнуть может.

У женщины с кошкой лицо намазано кремом с противным запахом советского детского сада. У женщины с кошкой есть дом. Без ветра. С минтаем. Где этот чертов трамвай? Может, он вообще не придет?

— …под одеяло залезет — и нормально. И я точно так же. Лежу и думаю: сорок семь лет ждала лучших времен — и дождалась…

Пустые рельсы издевательски блестят, напоминая, что транспорт — довоенный миф. Виктор Сергеевич делает вид, что ничего не слышит, и женщина переключается на молодую мать с ребёнком:

— Милая, а что с сыночком у тебя? Почему скулит? Холодно? Ну, так всем холодно, никто ж больше не скулит, ай-яй-яй, ты ж мужик! Как тебя зовут? Нет, тебя понятно что Марина, его как зовут, я спрашиваю. А что, Тема не разговаривает еще? А пора уже! Мой Игорек в полтора уже «Муху-Цокотуху» наизусть читал, честное слово!

Виктор Сергеевич отключает слух и старается думать о турбинах — идеальных, симметричных, теплых. Но Тема завывает действительно пронзительно. Завывает и бьется в дверь магазина. Наверное, хочет погреться.

— Не работает магазин, что ты, еще с начала войны… А вы к врачам не ходили? Сейчас же столько отклонений всяких… Ой, кажется, трамвай!

Виктор Сергеевич спешно выбрасывает окурок. Бумажная куртка и жестяные джинсы спохватываются и начинают чуть-чуть согревать.

— А, показалось… Да, так вот, а мычать, как корова, не надо, сама скажи ему! В наше время никто не сюсюкался. Ой, мамочки, вот же трамвай, вот он!

Старый одноглазый трамвай останавливается. Из открывшейся двери вырывается облако густого влажного тепла с божественным запахом железа, старой обивки и мокрых курток. Виктор Сергеевич на негнущихся ногах приближается к дверям и слышит:

— В депо!
Люди вваливаются в салон. Никто не спорит. В депо так в депо.

Трамвай поворачивает, и Марина говорит Тёме удивленно:

— О, смотри! Нам свет дали.

Одна-единственная девятиэтажка горит желтыми квадратами окон. Там, за этими окнами, сейчас закипают чайники. Включаются обогреватели. С готовностью пищат микроволновки, дрожат холодильники, мигают всеми цветами радуги роутеры.

Трамвай прибавляет ход и уносится все дальше от одинокого освещенного дома. Тёма отрывает нос от стекла, смотрит на свои пальцы и отчетливо говорит:

— Пиздец.