Гасан Гусейнов. Одно чужое слово — и все летит вверх тормашками

Постоянный автор русской службы RFI Гасан Гусейнов, профессор филологии Свободного университета, в своей еженедельной колонке рассказывает о своей картотеке речевых эпизодов, когда один только звук чужого слова меняет траекторию общения.

Из каких мелочей соткано речевое поведение человека. Иногда одного слова, да что там одного слова — еле заметного акцента в одном слове, довольно для того, чтобы в другую сторону не только разговор ушел, но как бы и целое событие. Из обширной картотеки, собравшейся за мою жизнь, я выбрал сегодня три карточки, комбинация которых, может быть, позволит и мне самому лучше понять, почему и зачем же оно так устроено в языке.

Первая карточка — русско-украинская. Эта история случилась больше полувека назад: мы с женой поехали в свадебное путешествие в Буковину, на родину тестя. На автовокзале Вижницы наш добрый знакомый из Черновиц, Михаил Исаакович, велел найти автобус на Пиги. Он четко произнес это слово с ударением на первом слоге. Приехав на автовокзал, я решил, что случилась ошибка: никто не знал такого названия. Вокруг звучала украинская и молдавская речь, прислушавшись к которой, я вдруг понял, что меня не просто не понимают, но и не смогут понять, если я буду повторять «Пиги». Название места, куда мы должны были приехать, вовсе не Пиги, а Пыхы. Сначала мне показалось даже, что людям просто не понравилось, как мы говорим, а следовательно, не нравимся и мы сами, «ма-асковские» чужаки. Но стоило мне произнести это «Пыхы», как окружавшие нас люди разулыбались и наперебой стали предлагать проводить нас до автобуса, который стоял совсем рядом и, кстати, без всяких опознавательных знаков.

Это был, наверное, первый микроскопический конфликт между двумя славянскими языками в моей практике, который легко разрешился, а в дальнейшем всплывал только в анекдотах.

— Знаешь, как москали наше пыво кличут? Пи-и-иво.

---

Следующая карточка — русско-немецкая. Двадцать лет спустя, в середине 1990-х, дело было в Бремене, известная немецкая телекомпания Sat.1 пригласила на интервью российского футболиста Владимира Б., перешедшего из московского «Спартака» в бременский «Вердер». Мне нужно было, сидя в кабинке далеко от студии, переводить с немецкого вопросы ведущего программы. Вопросы эти по-русски попадали только в ухо Владимира, его ответы на русском заглушались, и по-немецки в эфир они отправлялись моим голосом. Интервью, сказали мне, должно было идти от 5 до 10 минут, в зависимости от того, скажет ли футболист что-то занятное.

Вопросы ему задавали разнообразные, но довольно простые. Как понравился город? Как приняли его в команде? Нравится ли ему квартира, в которой он поселился? Представьте себе мой ужас, когда на все эти вопросы Владимир, человек скромный и, видимо, малоразговорчивый, отвечал одним и тем же, столь привычным для советских людей, каковыми мы оба и были, словом «нормально». Первые два раза я так и перевел, но все же меня терзала нечистая совесть.

Телекомпания должна была заплатить мне за эту работу 500 марок. Но ответы Владимира и без всякого перевода на немецкий без труда поняли бы и сам ведущий, и миллионы телезрителей. Когда Владимир в третий и четвертый раз ответил «нормально», я, надеясь, что ответы футболиста слышны только мне, начал немного, так сказать, обогащать перевод этих ответов на немецкий, а потом буркнул в ухо уже самому футболисту, нельзя ли, мол, добавить еще хотя бы два-три слова, чтобы мне было что говорить. Но это мое вмешательство еще больше смутило Владимира Б., и тот даже слово «нормально» стал произносить покороче, почти по-немецки (normal).

Разговор c футболистом, несмотря на все мои старания расцветить это сакраментальное слово хоть каким-то содержанием, свернули уже на пятой минуте. Вернувшись домой, я столкнулся у калитки с нашей квартирной хозяйкой, милой старушкой, которая подкарауливала меня, чтобы задать один вопрос: «Слушай, мы с таким удовольствием посмотрели на Владимира Б., и нам так приятно было слышать твой голос, но все-таки не могу не спросить тебя, прости. На все вопросы Владимир отвечал одним и тем же словом, и мне кажется, я даже поняла это слово. Ты же почему-то каждый раз переводил его по-новому. Почему?»

— Дорогая госпожа Рикен, — ответил я. — Наш язык устроен очень сложно, примерно так, как китайский с его иероглифами. Слово «нормально» можно произнести десятками разных способов, и только носитель языка способен понять, какое выражение на самом деле скрыто в ответе собеседника. Меня ведь и наняли перевести это таинственное многозначное слово!

---

Третья карточка в моем рассказе — русско-азербайджанская. Дело было в далеком уже 1977 году. Я был тогда одним из секретарей великого ученого старца, который проводил каждое лето в поселке «Отдых», на даче известного советского философа А. Г. Спиркина, автора учебника диалектического материализма. Неофициально же Спиркин отвечал за оккультное обслуживание высшего партийного начальства: к нему водили экстрасенсов и хилеров — от Джуны Давиташвили до не получивших известности целителей и целительниц самых замысловатых направлений. Некоторых из них решались подвести и к моему учителю, который из вежливости с ними общался, но всерьез не принимал.

— У меня бессонница с 1918 года, и никто не помог, приходится после обеда спать. Или вот даже насморк они вылечить не могут.

А в 1977 появились на даче в Отдыхе два азербайджанца, которые, поднявшись в комнатку моего учителя, сказали, что кровать его стоит «энергетически неправильно», и нужно немедленно переставить ее. Меня отрядили им в помощь. Должен сказать, что азербайджанского языка я толком не знаю: кое-что понимаю, но сам говорить не рискую. Почему так вышло, это предмет отдельного разговора. Как бы то ни было, а первый родной язык моего двуязычного отца проникал в детское сознание в основном из иногда продолжительных телефонных разговоров.

Азербайджанские экстрасенсы были немногословны, но даже моего не слишком богатого словаря хватило, чтобы понять, что говорят они о деньгах, которые им обещали заплатить. Оба они, расслышав мой московский акцент, были совершенно уверены, что по-азербайджански я не понимаю ни слова. Откровенно говоря, был в этом уверен и я сам: понимание того, о чем они говорили, как бы не проникало в мое сознание, и я даже не догадывался, что в какой-то момент мне самому придется обратиться к ним по-азербайджански. Никогда не знаешь, в какой момент из глубины подсознания выскочит необходимое слово.

И вот этот таинственный миг настал. Мы втроем переставляли тяжеленную кровать, оба экстрасенса взялись за нее со стороны ног, спинкой прижав меня к стене, да так больно, что у меня вырвалось bir dəqiqə, bir dəqiqə — одну минутку! Мол, подождите давить. Почему я сказал это не по-русски, ведь они бы меня прекрасно поняли?

Но дальше произошло маленькое чудо. Оба экстрасенса, ни слова не говоря, вернули кровать на ее прежнее место, чинно спустились на веранду и заявили хозяевам, что забыли о какой-то важной встрече в городе Жуковском, после чего, извинившись и пообещав вернуться часа через два, удалились. Больше они, насколько мне известно, не появлялись, ошибочно решив, что я знаю все, о чем они говорили между собой, пока мы понапрасну двигали мебель.

---

Вот ведь как бывает, одно слово — и все полетело вверх тормашками. Два русских человека споткнулись о немецкое слово normal, двум москвичам помогло украинское слово «Пыхы», два азербайджанских экстрасенса среди русских лопухов попались на блесну третьего шарлатана.

Коварная это штука — чужое слово. Да и на своем легко поскользнуться.