Остап Кармоди. Почему им нельзя ничего объяснить (о тщетности политических споров)

Вы, скорее всего, слышали о принципе фальсифицируемости Карла Поппера: теорию можно считать научной только если существует возможность её экспериментального или аналитического опровержения. Иными словами, научные или логические утверждения отличаются от религиозных тем, что в них заложена принципиальная возможность их опровергнуть фактами или логикой. Даже те утверждения, в верности которых мы не сомневаемся, вроде законов Ньютона: мы знаем, что если экспериментальные наблюдения начнут расходиться с этими законами, нам придётся их пересматривать. И мы заранее знаем, какие именно это могут быть наблюдения. Но никакие аргументы и факты не заставят верующего человека отказаться от веры в Бога. Многие зачем-то пытаются доказывать верующим, что Бога нет, так же, как Ансельм Кентерберийский и другие теологи пытались логически доказать, что Бог есть. И то, и другое — совершенно бессмысленное занятие: религия не наука, она не является фальсифицируемой.

Мы пытаемся спорить с верующими, если мы атеисты, или с атеистами, если мы верующие, потому что, хотя критерий Поппера, строго говоря, относится только к научным фактам, мы с нашим современным школьным и институтским образованием ожидаем, что он будет относиться ко всему. Мы верим, что можем объяснить людям, что они неправы, если мы укажем им на факты, которые явно показывают их неправоту. Мы уверены, что это возможно, и каждый раз удивляемся, когда это не работает. А не работает это очень часто.

Причин у этого может быть две. Первая относится к логике, вторая к фактам.

Когда мы пытаемся что-то доказать человеку логически, наши доказательства опираются на наши аксиомы. Если спор относится к политике, и речь в нём идёт о “хорошо” и “плохо” (как в последние годы, начиная с Крыма, и даже ещё раньше, с разгрома НТВ и посадки Ходорковского, и, даже ещё раньше, с выборов 1996 года, происходит всё чаще и чаще), эти аксиомы — аксиомы морали. Наши аргументы регулярно не работают, потому что наши моральные аксиомы, то есть самые базовые взгляды на то, что хорошо и плохо, не совпадают с моральными аксиомами наших собеседников. Обычно мы об этом даже не догадываемся, особенно когда знаем этих собеседников с детства или института. Ну как их взгляды могут настолько отличаться от наших? Нам даже не приходит в голову спросить. А, когда мы догадываемся это сделать, перед нами разверзаются бездны. В этом случае любой спор бесполезен, мы никогда им ничего не докажем. Со мной такое произошло буквально неделю назад: человек, который казался мне очень умным, да такой он на самом деле и есть, вдруг показал, что его базовое представление о “хорошо” и “плохо” настолько отличается от моего, что мне с ним просто нечего обсуждать.

Вторая причина не такая радикальная, и поэтому она ещё больше ставит в тупик. Наш собеседник разделяет наши взгляды на “хорошо” и “плохо”, но ему всё равно ничего невозможно доказать, хоть кол на голове теши. Когда речь идёт о базовых вещах, он всё понимает правильно (ну, то есть как мы), но, когда доходит до конкретных событий, то, что мы видим белым, он называет чёрным, и наоборот. И факты, которые мы ему предъявляем, не сдвигают его с мёртвой точки: он либо называет их неважными, либо просто в упор отказывается их видеть. Как такое может быть? Что случилось с фальсифицируемостью по Попперу?

Проблема тут в том, что фальсифицируемость по Попперу — концептуально правильная вещь, но в жизни она так не работает. Да что там в жизни: она не работает по Попперу даже в науке.

В 1951 году американский философ Уиллард Куайн в статье “Две догмы эмпирицизма” написал, что мы мыслим не утверждениями, а системами. Через 20 лет он развил эту концепцию в книге Web of Belief. Куайн пишет, что наши убеждения, даже научные, представляют собой не разрозненные идеи, которые, по Попперу, можно опровергнуть по одиночке, а тесно связанную систему, которую можно представить себе паутиной. И если какой-то из фактов в этой системе внезапно оказывается неверным, это ещё ничего не означает: пока паутина висит, мы, как работящие пауки, просто заплетаем порвавшееся место новой тканью, сидя на оставшихся целыми участках. Любая устоявшаяся теория, говорит Куайн, способна выдержать и даже убедительно объяснить расхождения своих постулатов с фактами, если она обладает достаточно разветвлённой структурой. Чтобы пересмотреть наши взгляды, скажем, на тёмную материю или на Трампа, нам нужно не одна дыра в наших взглядах, а много. Так много, чтобы паутина полностью порвалась и повисла парой грязных серых нитей. Так, чтобы её уже невозможно было залатать.

Наши споры с друзьями и родными, которые “ну никак не хотят понять” не решаются — если у нас вообще есть общая база для споров — нахождением одного убойного аргумента или демонстрацией одного видео. Они отметут аргумент и увидят на видео совсем не то, что там видим мы. Это не блицкриг, а позиционная война (потому что, давайте уж честно, это война, хоть и не на уничтожение: обе стороны пытаются добиться того, чтобы противник выбросил белый флаг). Это война на истощение, лучшая стратегия в которой — не настраивать близких против себя, пробивая в дыры в паутине, которую они много лет заботливо плели, а терпеливо дожидаться, пока жизнь сама не пробьёт в ней достаточно дыр.

Если только наша паутина убеждений в том, что с ними в принципе можно договориться, не повиснет грязной ниточкой раньше.

Share