Анатолий Головков. ЗАКУСЫВАЛИ МАСЛЯТАМИ

Уполномоченный опеки Сухоедов топил по четвергам. Напаришься, а там пятница, полста под огурец, сериал по телеку, подумал о хорошем, креста на себя положил да в койку.

Вечером шел дров набрать. Скрипел по снегу. За ним — толстый кот с собакою. Брал сухих с берестой на растопку. Через дырку в навесе открывался Сухоедову Млечный Путь. Колол прорубь, пугая карасей.

Разжигал печку газетами. Горели события, которым грош цена; скукоживался в пламени Ельцин, зырили окна, чернели танки, корчилось прошлое. Горел и Путин в обнимку с палестинцами.

Откроет кочергой дверцу дров подложить — освещается лицо уполномоченного: из-под шапки пряди, под шапкой брови, под бровями — вострые глазки мужика недоверчивого, служивого, нестарого, в сивой бороде. Нелюбимого многими в Архарове, детей у разведенок поотнимал в своей государственной правде.

Парились с другом, шиномонтажником Антиповым.

Иной раз звали женщину, что прибиралась в доме неженатого Сухоедова, Сашутку, та шла со своим веником, тазиком и хозмылом. Мужики бежали к проруби, голая Сашутка прыгала в сугроб и визжала. Набегавшись, выпивали в предбаннике.

Когда вторую ноль семь откупорили, — под капусту с клюквой, тушёнку из кролика, — пошли откровения.

Уполномоченный, как жена померла, поминал можжевеловой, а утром смотрит — она сидит, как живая, на краю постели, одеяло с него стащить хочет. Чуть сам не помер.

Сашутка слушала, распахнув настежь очи черные, отчего показалась уполномоченному, а также единовременно и шиномонтажнику Антипову красивой. Прослезилася. Но выпила еще сто из граненого, заела пряным яблоком, унялось. Антипов стал рассказывать, как мучительно жена его уходила к плиточнику. И ушла, зараза, забрав кота.

Подняли тост за то, что никто не пошлет им, сука, избавления: ни царь, ни бог и не герой. В смысле даже не избавленья, а прибавленья. Закусили маслятами холодного засола с укропом.

Сашутке скоро сорок, замужем не случилось, а так хочется дитя! Ужас как хочется! Прям помереть! Пусть даже орет и делает под себя. Пусть лопоухенькое, как Антипов, или с мышиными глазками, как у Сухоедова, — зато своё! Не из детдома же брать!

— А причем детдом? — задал вопрос уполномоченный по опеке с немалым удивлением. — Своих, что ли, не хватает?

Сашутка плюнула и ушла в парную.

Сухоедов вошел следом решительно, как и полагается старшине 1-й статьи в запасе. Обнял всю женщину, зарылся носом в волосы. Признался, что не сможет. Но ребенка добудет. Как раз лишают материнства директорку музея Караваеву-Былинскую. С ментами по-французски, а сама пьет, как водокачка. Алименты пропивает, сыну Егорке шесть.

Сашутка убежала первой, обмотав голову полотенцем. Вышли из бани Сухоедов с Антиповым, шатаясь. Следом за ними вышло облако пара.

— Жора, я не знаю, зачем мне жить. Уволюсь из шиномонтажа, завербуюсь на буровую ко всем е*еням.
— Ну, бывай, душа твоя резиновая!

Уполномоченный задрал голову, ища Млечный Путь, но не нашел, пришли облака.

Так обычно всё хорошее исчезает.

Проснешься — ни тебе райцентра Архарово, ни улицы Плеханова, ни полиции, ни Антипова, ни Сашутки. Одна голимая равнина, бескрайняя и оттого никому не нужная. Заборы кривые, станция автобусная, городской сортир, церквуха с крестом.

Никто ничего тебе на этой равнине прощать не собирается.

Зато никто ничего и не обещает.