Алла Боссарт. СОБАКА РУ

Хотя поезд давно ушел, но и через полгода после премьеры я рискую высказаться. Жизнь в глубокой провинции у моря не означает, что я должна теперь заткнуться навсегда. Правда же?

Если кто-то еще не посмотрел «Собачье сердце» в МТЮЗе, будьте осторожны. Начнете искать в постановке одного из лидеров «нового» театра Антона Федорова аккуратную инсценировку Булгакова а-ля Бортко, будете глубоко разочарованы.

Нет, дело не в актуализации (политической или культурной), на которую повесть, безусловно, провоцирует. Этого как раз в спектакле и нет. А что есть — любителей традиций и «психологического» театра в лучшем случае будет раздражать, как нож по стеклу.

Извините за частые кавычки, но сейчас многое приходится брать в кавычки, потому что смыслы буквально атакуют, и одно и то же понятие вчера, сегодня и завтра означает совершенно разные вещи.

Отдельный смысл — в том, что новейшая трактовка Булгакова поставлена именно на сцене моего любимого МТЮЗа спустя 37 лет после знаменитой постановки Генриетты Яновской. Нет, ни на какой спор с легендой (с нее, кстати, и начался МТЮЗ Яновской) Федоров не претендует. Если он и смотрел тот глубоко трагический спектакль, то юнцом буквально безусым.

Но две эти постановки в одном пространстве демонстрируют, что изменилось – не в театре и даже не в жизни – а в нашем отношении, в наших рефлексиях по поводу театра, жизни, культуры, истории… да и всей человеческой природы.

Фотографы «для прикола» используют такой фокус. Снимают на старую — отснятую и непроявленную пленку. Получается эффект двойной экспозиции: новые кадры накладываются на старые. Иногда в результате мы имеем мусор, но порой объекты с первой съемки просвечивают сквозь новые, создавая некую призрачность двойного сюжета.

Эта «слоёность» — во всем решении Федорова.

Обрывки речи, музыки, интерьера, открытых приемов: театр в театре театральной изнанки.
Жизнь рваная, склеенная из разрухи – ну это не надо объяснять.

Рваные, в прошлом роскошные, обои открывают стены, а те, ломая пространство, – обнажают театральные конструкции. Герои повторяют и повторяют одни и те же реплики, как в считалке. Студийные кассетники на авансцене то и дело взрываются бессвязными музыкальными фрагментами.

Но это всё внешний рисунок, и нечего было бы с ним затеваться, если бы не был он обеспечен общим замыслом.

А замысел этой «двойной экспозиции» — в наложении на трагедию русского интеллигента другой, еще более беспросветной трагедии, обернувшейся, как водится, фарсом: интеллигента-то никакого и нет.

Федоров, следуя своему темпераменту, поставил черную комедию о собачьей жизни как русской карме.

У обеих кулис навалены кучи сена и расставлена старая драная обувь. Преображенский (Игорь Гордин) бормочет: собака на сене, собака на сцене, театр еще не начался, вернее он пока еще не прикрыл свои потроха, и персонажи суетятся, рабочие устанавливают декорации, все общаются, смеются, треплют ту самую собаку – чудесного бобтейла, которого ожидают столь нелепые приключения.

Будут ли как-то отыграны это сено и эта обувная рухлядь в спектакле? Нет. Это как раз из той, прежней съемки, призрак другого сюжета. Двойная экспозиция. Там сено, здесь собака. Собака, которой ни за каким чертом не сдалось ни это сено, ни эта человечья жизнь в семи комнатах, собака, которую, не спросясь, обрекли непонятно на что, а потом за это же (за собственное преступление) чуть не убили.

Я прочитала «Собачье сердце» году в 80-м в машинописи, конечно, влюбилась, вычитала в повести, как и все тогда, дикую антисоветчину и долго еще носилась с этой приятной иллюзией. Прошло довольно много лет, прежде чем я (и не только) научилась вместо того, чтобы экспериментировать с дерзкими ответами, задавать простые вопросы. И я спросила себя: а зачем Филипп Филиппович Преображенский, гений и светило, вообще это сделал? С какой целью разъял славного пса и вживил ему причиндалы вора и ублюдка? Может быть, тут маячила какая-то безумная научная идея? Типа создание нового человека новой эпохи? Хорошо, что не явилась с этой гипотезой к Мариэтте Омаровне, и осталась, таким образом, жива.

Булгакова не интересовала цель. Его интересовал только результат – замечательно продуктивный.
Сейчас медицина, особенно перинатальная, делает чудеса: спасает 20-25-недельный плод, не приспособленный к жизни, и искусственно поддерживает в нем эту жизнь месяцы или даже годы. Я спросила одного американского микропедиатра: зачем? «Потому что можем».

И знаете, я ничего страшнее в своей жизни не слышала.

Федоров поставил спектакль про эксперименты над всем сущим, которые совершают потому, что могут.

В этом смысле «Собачье сердце» — никакая не фантастика, это частный случай великого эксперимента над Россией, который идет из века в век. Я другой такой страны не знаю, и никто не знает. Потому что такого не бывает. Чтобы столько времени, места, пустоты, нищеты, богатства, величия, ничтожества, терпения, дикости, бездорожья, свирепости, святости и какой-то прямо космической духовности без малейших попыток хоть что-либо понять и сделать выводы. Потому что можем.

Не иначе Бог создал Россию в назидание. Как и Преображенский, не желая того, создал своего Шарикова в назидание потомкам, шоб не лезли, куда не просят.

— Я ведь не просил! – рыдает огромное дитя Полиграф Полиграфыч, — вы ж меня не спросили!
Мы привыкли, что Шариков – это наступление быдла, а профессор – последний защитник калабуховского дома=старой России.

Дуэт Игоря Гордина (Преображенский) и Андрея Максимова (Шариков) – про другое. За профессором нет никакой старой России, потому что она вообще – миф. Как миф (и это лучше всех объяснял Чехов) – пресловутый «русский интеллигент». Есть модный доктор, пользующий элиту, которому до интеллигента, как Швондеру до Маркса. Из любопытства и тщеславия – чисто по приколу, «потому что может» — он создает гомункулуса на беду себе и всему «калабуховскому дому». А больше всего – на беду самому гомункулусу. Очередной бессмысленный, безответственный и жестокий эксперимент едва не оборачивается трагедией, из которой никто, как всегда, не делает никаких выводов. Великое русское Бессознательное возвращается в свою собачью жизнь, а так называемый русский интеллигент, он же соль земли – спивается.

Сдается мне, Антон Федоров, что бы ни ставил — Булгакова, Гоголя, Петрушевскую, даже Флобера, — так или иначе ставит Чехова.