Катя Марголис (27 января)

День памяти Холокоста.
День памяти Катастрофы.
День памяти Шоа.

День памяти, которая в сегодняшнем итальянском грамматического дополнения уже не требует. Memoria чего и кого — ясно без дополнения каждому ребёнку.

И одновременно пронзительно понятнее каждый день, что главный урок памяти так и не выучен.

Холокост становится аргументом, инструментом, словом, разменной монетой — а не памятью и заклятием «never again “.

Но урок памяти— именно помнить. Это акт личного выбора.

И это трудно. И неприятно.

Ведь и за never again скрываются два главных и, как видно из сегодняшнего дня, часто сегодня непримиримо противоречащих друг другу жизненных выбора.

Две дороги.

Первая такая: мы, еврейский народ, больше никогда (never again) не дадим с собой сделать то, что сделали с миллионами наших предков. Мы больше никогда не дадим молча вести себя на убой под молчаливые взгляды соседей. У нас будут государство и армия. Мы существуем и будем жить. Аминь. Лехайм.

И я, человек с фамилией Марголис, чье само существование в этом мире после Катастрофы, чудо, как и любого человека с еврейской фамилией, внешностью и кровью, под всем этим подпишусь.

Вторая дорога оказалась длиннее и не менее терниста. И она может идти поперек даже первой дороги NEVER AGAIN. Эта вторая дорога не исключительно ведет к другому.

К Другому.

Она длиннее и непредсказуемей. У нее нет готовых прецедентов и заранее сформулированных и упакованных постфактум исторических нарративов. Она уходит за горизонт наших сегодняшних представлений, знаний и видения.

Эта дорога NEVER AGAIN значит, что мы не позволим никому — и самим себе в первую очередь — не только делать такое с другими людьми, народами, соседями, но и оправдывать и нормализовать и не замечать это вне зависимости от наших симпатий и идеологий, вне зависимости от собственных корней и идентичности .

И я выбираю идти дальше по ней.

Отсюда бесконечный хейт и обвинения меня то в русофобии, то в антисемитизме, доносы, угрозы и даже цензура и увольнения за «антиамериканскую/антирусскую/антиизраильскую и даже, как это ни горько и смешно, «антисемитскую» позицию в зависимости от доносчика и начальства.

Да, это — реальность сегодняшнего дня совсем не только путинской россии. Просто за личный выбор, за нонконформизм, за последовательность и желание додумывать до конца, за видение и невозможность развидеть.

За то, что жизнь и искусство неразрывно связаны, а человек и художник— это единое «я».

За выбор и отказ от наследной привилегии и иммунитета правоты жертв — неважно, в качестве правнучки расстрелянного в сибирском овраге одного прадеда, киевско-московского европейского философа или другой линии семьи, сгинувшей в печах Освенцима.

Место рождения, родителей, родной язык, фамилию, семейную историю мы не выбираем. Но всё это может и должно стать основой для личного выбора своего собственного жизненного пути.

2.

Свобода начинается с понимания своих привилегий и соответственно ответственности и возможности их использовать во благо. С готовности брать ответственность самим свободно, а не вынужденно.

И я на этом не просто стою и не могу иначе, я по этой дороге иду дальше. И буду идти вне зависимости от совпадения или несовпадения с теми, кого в остальном считаю единомышленниками.

Never again —значит не позволить выстроить внутри себя стену и колючую поволоку из местоимений мы и они. Когда нам можно то, что нельзя другим, потому что….

Дальше уже не важно, что выдвигается в качестве объяснения и оправдания зла. В том числе самим себе.
Уже писала и повторю как кредо.

Мы — не они.

Они — не мы.

На этой воображаемой грамматической сегрегации и псевдоиммунитете строится любой государственный терроризм или системная дискриминация. Любой фашизм. И апология собственного бездействия и равнодушия.

Но именно потому, что так многие «они» вынужденно немы, мы не можем быть немы.

Мой любимый еврейский философ — Мартин Бубер.
И его выдающаяся книга ХХ века «Ты и я».

Если другой это не «он», а ты, и, даже если у тебя есть роскошь выбора и за тобой не пришли, если ты не еврей/не черный/не трансгендер/не женщина/не гей/не мусульманин/не украинец/не латиноамериканец/не палестинец/не иранец… если бомбят, насилуют , убивают кого-то, кто не какой-то «он/она», а твой ты,кто визави и собеседник по невидимому метафизическому, экзистенциальному диалогу, где этот «ты» такой же человек, как «я», то отвернуться, объяснить себе, найти миллион оправданий государственному и частному злу все равно будет намного сложнее, если не невозможней. Это в природе человека.

Недаром вся лингвистическая мощь пропагандистской машины любого тоталитарного государства и личного конформизма всегда направлена даже на уровне слов на создание стены из аббревиатур и эвфемизмов, на затемнение простых слов, на слом диалога и горизонтальных связей и на обязательное трансформацию «ты» в каких-то «он/она/они».

Без этого не сработает ни один репрессивный механизм и никакая война. Человек перед судьей/полицейским/, под дулом и прицелом, в крестике наводки ракеты/дрона/неправедного приговора не может быть «ты», он должен обязательно стать «им». Это необходимое и нередко даже достаточное условие.

Поэтому «Ты и я» должна быть настольной книгой, если не частью школьной программы:

«ЕСЛИ Я ОБРАЩЕН К ЧЕЛОВЕКУ, как к своему Ты, если я говорю ему основное слово Я-ТЫ, то он не вещь среди вещей и не состоит из вещей. Он уже не есть Он или Она, отграниченный от других Он и Она; он не есть точка, отнесенная к пространственно-временной сетке мира, и не структура, которую можно изучить и описать — непрочное объединение обозначенных словами свойств. Нет, лишенный всяких соседств и соединительных нитей, он есть Ты и заполняет собою небосвод.<…> Пока распростерт надо мной небосвод Ты, ветры причинности сворачиваются клубком у моих ног, и колесо судьбы останавливается. <…> Ибо Ты больше, чем знает Оно. Ты совершает больше и претерпевает больше, чем знает Оно. Сюда не проникает никакая ложь: здесь — колыбель Подлинной Жизни.» (Мартин Бубер. «Ты и Я”)

3.

Память — это акт выбора ТЫ здесь и сейчас.

И поэтому здесь и сейчас в Венеции в этот день мы снова находим имена. И «камни преткновения» — таблички с именами венецианцев, кончающиеся словами «deportato e ucciso ad Auschwitz», навсегда вделаны в мостовые, по которым мы ходим.

Мы вспоминаем снова доктора Йону, главу еврейской общины Венеции, пожертвавшего собой ради спасения венецианских евреев. Будучи вызван в комиссариат в 1943 с требованием предоставить списки жителей венецианского исторического гетто, он вернулся домой и сжег все списки, а потом покончил с собой.

Без него этих табличек было бы намного больше.

Это день действительно живой памяти о мертвых. Об убитых. Не цифр, не отчетов о проведенной работе, а памяти лиц, имен, семей. Об этом говорят с детьми в школах с самого младшего возраста.

В целом Венецианская республика всегда была толеранта к иным. На первом месте стояла не идеология, торговля, интересы развития, законы рынка. И, даже если слово «гетто» и первое гетто венецианского происхождения, оно не имело того зловещего значения, которое теперь от него неотделимо.

Еврейская община была включена в жизнь Республики. Конечно, до равноправия в нашем понимании было далеко, но по крайней мере, никаких испанских погромов и резни тут никогда не было. Как не было, кстати, особой цензуры и Инквизиции.

На картинах Карпаччо чернокожий гребец — он не раб, а грвжданин, работник. На картинах Беллини процессии из всевозможных лиц. Венецию ХV века называют Нью-Йорком того времени. Капители колонн Дворца Дожей украшены барельефами: готты, венгры, славяне…

Увы, многовековая традиция толерантности тоже не гарантия…
Образование не гарантия.
Политическая система не гарантия.
Что же гарантия?
Совесть? Ценности? Эмпатия?
Но как это квантифицировать?

Гарантия NEVER AGAIN » лишь сама решимость NEVER AGAIN как личный выбор, что никогда и ни при каких условиях не «можем повторить».

Никогда и ни при каких условиях ни наше прошлое, ни настоящее, ни страдания наших предков, ни даже страх за будущее наших детей не могут стать лицензией на то, чтобы гнать, дискриминировать, подавлять, изгонять и убивать других или не замечать этого, отворачиваться и знать, в какую сторону не смотреть. Чтобы никогда не нормализовать и не оправдывать это своей исключительностью.

Виктимность, как видно из сегодняшнего дня, — самый страшный и коварный механизм. Именно он позволяет жертве превратиться в преступника или соучастника и проводника.

Несвобода и страх врастает под кожу и не выветривается поколениями. Это тоже работа. Советские евреи с анамнезом двойной виктимности и травмы и с глубокой несвободой внутреннего страха, который заставляет оправдать и рационализировать любое зло в качестве заговора «со мной этого больше не случится», недаром всюду в авангарде людоедства. Будь то Америка или Израиль. Будь то трамповские рейды в домах и расстрелы на улицах или плачущие мексиканские дети, разлученные с родителями — его первого президентского срока— я никогда не смогу это забыть, многие из них никогда не воссоединились с родителями, но мир закрыл глаза и на эти преступления. Или же нормализация и даже одобрение убийств десятков тысяч детей как «неизбежного зла» у нынешних советских израильтян.

И сегодняшний ночной обстрел Одессы, и расстрельные овраги, связанные руки или же замерзающие в собственных современных квартирах люди в центре Европы. И да, я убеждена, что когда-нибудь и российские фильтрационные лагеря, пыточные и расстрельные ямы будут изучать в школах. Это не вернет убитых, но сохранит имена и правду об этой войне, в которой россияне не отстают от своих нацистских предшественников, с которыми они якобы борются. Смогли повторить.

Мы верны памяти лишь тогда, когда сегодня выбираем честно видеть, какие чудовищные, какие массовые и какие запредельные вещи одни люди могут творить с другими или позволять творить, считая этих других ниже/хуже/второсортнее, ущемляя сначала в достоинстве на словах , потом на деле в правах, например, в праве на жизнь где-то , а потом уже и слово «где-то» оказывается лишним — просто в праве на жизнь.

У одних «все неоднозначно», у других «посмотрите с другого ракурса». Потому что себе этот ракурс могут позволить лишь те, кто выбирает позицию, как блюдо из меню. А из-за колючей проволоки ракурс был только один.

И да, нацисты тоже были часто тонкие и ранимые люди. И нередко образованные, утонченные любители искусства, музыки, литературы.

4.

Венеция — остров. Он особен своей отдельностью и открыт лагуне и морю.

Венеция — город мостов, историческое место встречи, сожительства людей разных языков и культур.

Когда я думаю про свою идентичность и жизнь, я думаю и про Венецию, и про Италию, и про Европу, и про Америку на краю пропасти, и про страшную Российскую империю. Про монстров вечной мерзлоты и про ледяную аббревиатуру ICE. Я думаю и про Израиль. И про Ближний Восток. И про Иран тоже. И про двойные стандарты. И про звенящее отсутствие на дне памяти представителей венецианской аристократии в это воскресенье на церемонии в главном театре La Fenice: обращение мэра, выступление главы еврейской общины Венеции, пронзительный концерт спектакль. Театр был полон. Депутаты, военные, просто публика. И никого из тех, кого я обычно встречаю тут на премьерах опер.

Несколько лет назад мы с Робином просматривали старые газеты о визите Гитлера в Венецию в августе 1934. По этому поводу был устроен торжественный прием. В светской хронике присутствоваших и приглашенных перечислялись все знакомые фамилии, дедушки и бабушки наших венецианских друзей и хороших знакомых. Никто из них ни разу не то, что не осудил и не дистанцировался, но даже не упомянул этого факта своей семейной истории.

Фашизм в Италии был заметен под ковер ради послевоенного гражданского мира. Результат виден и сейчас. В том числе на реакцию на российский фашизм, в двойственности отношения к Украине, в реакции (в отсутствии ее) на 7 октября, в диком разгуле «от реки до моря» часто вместо реальной эмпатии (отсутствие подобной реакции на убийства тысяч и тысяч в Иране — печальное подтверждение), на то, что впервые за 80 лет тлеющий антисемитизм получил внутреннюю легитимизацию, как это ни печально из-за Нетаньяху и благодаря людоедству тех самых самых правильных/правых израильтян и особенно советско-российских. Но это отдельная большая и больная тема.

Я думаю про мы и «они» ежедневно.
И про весь наш мир, такой нестойкий и хрупкий в своем сползании в конформизм, в дружбу со злом , в его оправдание и нормализацию …

5.

Мы — это они. Не только жертвы, а современники, делающие свой выбор. Мы ходим по тем же самым улицам, куда навечно впечатаны их имена.

Мы живем в присутствии Катастрофы. Мы присутствуем при катастрофе. Мы сами можем стать катастрофой. Мы легко становимся не только жертвами, но и соавторами катастроф. И тем легче, чем более убеждены в собственной невинности и исключительности, чем больше считаем себя исключением. Чем меньше хотим помнить.
Со мной этого не случится…
За мной не придут…
Чтобы за мной не пришли, я соглашусь на…
Я буду выполнять их правила.
И тогда придут за другими.

Сегодня мне понятно в деталях все то, что мучило с детства: как это сталь возможно? Как окружающие просто люди могли в этом участвовать или не замечать? Почему соглашались на первые дикие правила? Почему хотя бы не бежали при первых звоночках?

И совершенно по-другому звучит рассказанная когда-то моей преподательницей эстампа история о том, как это стало возможно тогда.
Это история о выборе. О том, как это может НЕ стать возможным.
NEVER AGAIN IS NOW.
Все могло и может быть иначе. И очень многое зависит от каждого.
Basta poco, как говорят итальянцы.
Иногда достаточно действительно совсем немногого, чтобы остановить зло.

Я повторяю этот рассказ в этот день каждый год как живую память и напоминание самой себе.
1939 год.
Выпускной экзамен в знаменитом классическом лицее «Марко Поло» в Венеции (где потом училась и одна из моих дочерей).
Девочка по имени Джулиана Коэн, которую тогда ещё никто не знает. Впоследствии именно она будет подписывать свои знаменитые коллекции моды псевдонимом Роберта да Камерино.
Вот, что она напишет в своих воспоминаниях:

В то утро мы вошли в класс и были удивлены. Все парты стояли рядами, как обычно, но две были выдвинуты к стене и поставлены отдельно. Я выбираю место и сажусь, но тут ко мне подходит профессор и говорит: «Нет, Вам туда», указывая но одну из отдельно стоящих парт. Вокруг творится обычная неразбериха, друзья пытаются занять соседние места и оказаться за одной партой, кто-то с кем-то меняется местами, и, кажется, этот маленький эпизод проходит незамеченным.

Наконец мы все сели и воцарилась тишина. Экзамен вот-вот начнётся. И тут с одной из центральных парт встаёт мальчик. Он мулат. Поднимает руку и просит слова. Мы все знаем его. Он сын эритрейской принцессы и итальянского генерала.

-Профессор,я бы хотел узнать,почему те кандидаты сидят отдельно?

У него звучный голос с отчётливым римским выговором. На миг профессор, кажется, смущён, но быстро берет себя в руки. «Это независимые частные кандидаты».

Но мальчик не успокаивается: «Да, возможно. Но ведь они ещё и евреи, верно?». На этот раз смущение профессора заметно куда отчетливее. Юноша не даёт ему времени опомниться и продолжает: « если дело в расе, то и я не ариец, как Вы, возможно, заметили, не так ли? Поэтому,если позволите…»

И, не дожидаясь ответа или разрешения, он берет и передвигает свою парту к нашим отдельным.

И тут начинается непредусмотренное. Весь класс встаёт и начинает передвигать парты. В несколько секунд они снова выстроены в привычные аккуратные три ряда. Мы снова такие же, как все.

Юный мулат отвешивает церемонный поклон профессору и занимает своё место. В классе повисает тишина. Преподаватель в смятении. Он снимает очки и проводит ладонью по глазам. Потом, словно самому себе, произносит тихо, но отчётливо: «Я бы хотел вас всех обнять».