Гасан Гусейнов. Чуткий читатель, или Разминирование прошлого

В своей еженедельной колонке доктор филологических наук и постоянный автор русской службы RFI Гасан Гусейнов рассказывает о трудностях перевода названия сравнительно нового культурного института, который по-английски называется sensitivity reading, а по-французски — «редакционным разминированием» (le déminage éditorial).

Доктор филологических наук Гасан Гусейнов © ПостНаука TV

Во время войны, когда каждый день по произволу группы дегенератов и послушных им военных убивают людей, любая другая тема покажется читателю пресной и не заслуживающей внимания. Тем более, когда речь заходит о цензуре. Ведь все просто: воюющие стороны и должны скрывать чувствительные данные о себе.

Но язык так устроен, что чувствительные данные беспрестанно разглашаются именно в тот момент, когда вокруг них устанавливается зона молчания.

Присказку «слово — серебро, молчанье — золото» следует понимать еще и в том смысле, что анализ того, о чем умалчивает противник, может дать больше полезного знания, чем разбор вражеской дезинформации. Это касается, однако, не только и даже не столько обстоятельств войны, сколько вообще языка в жизни общества.

Сегодня, разбирая бумаги и разговоры советского времени, мы то и дело сталкиваемся с самыми нелепыми проявлениями цензуры. Естественно, повторяют этот скорбный путь и текущие российские власти. «Война» не говори, начальство не смей вышучивать, ну и так далее.

Но не менее интересно и то, что происходит в свободном мире. Свободном без кавычек. Пока еще обо всем можно говорить и писать открыто и свободно. Но цензурное начало, желание командовать над людьми проявляется и здесь. Как часто бывает, появляется там, где ничто не предвещало беды. В области защиты прав и достоинства угнетенных людей. Ведь угнетенных и угнетаемых людей очень много. Легко написать в Конституции, что все люди равны перед законом, а достоинство человека неприкосновенно. А как добиться этого на практике?

Как сделать так, чтобы старшие не обижали младших, чтобы самоуверенное большинство здоровых и крепких мужчин, например, не превращало жизнь более слабых и зависимых от этого женщин в ад патриархальных отношений? Да, для этого существует закон, защищающий права каждого, но этого все-таки мало.

Почему? Да потому что в самом языке угнездились слова и обороты из тех еще времен, когда патриархальное, жестокое, суровое к маленькому человеку общество воспевало мужественных героев и любовалось обслуживающими этих героев женщинами. Так и сложилось, что от девочек требовалось быть плаксами, модницами и хорошенькими, а мальчикам предписывалась дерзость и склонность решать все дела силой.

Должны были пройти десятилетия, чтобы постепенно, в условиях мирного сосуществования, распространилось представление о равенстве мужчин и женщин. Дальше — больше. В обществах, где угнетали меньшинства, начал складываться режим опережающего благоприятствования тем, кто прежде был рабом или иным образом угнетенным. Например, людей с врожденными или благоприобретенными увечьями, которых раньше называли «калеками» или «инвалидами», «слепыми» или «глухонемыми», стали называть иначе, сами эти обозначения все больше понимая как оскорбительные. Повысилась чувствительность пишущих и говорящих к слову как таковому. Поскольку основными производителями письменного и электронного слова исторически считали себя белые европейцы, они же первыми и взялись за политкорректность, или производство такого общественно-политического языка, который не унижал и не оскорблял бы тех, кто обижен самой жизнью или своим статусом меньшинства.

Но носители добрых намерений не учли самую малость — природу языка, который остается большой загадкой и для обычных пользователей, и особенно для тех, кто изучает его. Эта природа включает два противоречивых начала, из-за неустранимого противоречия между которыми и родилась эта самая присказка о том, что «слово — серебро, а молчанье — золото». Первое начало — это опасения «накаркать». Второе начало — опасение «сглазить». Оба, как видно, коренятся в суеверной природе самого человека. И самого простого, и самого просвещенного. «Крылатое слово» греческих богов опасно тем, что сбывается.

Как потенциальную угрозу для жизни носителей языка филологи и принуждены разбирать слова и речи, стараясь расслышать, о чем умолчали говоруны-политики. Но угроза может исходить и от внешне безобидных, чувствительных и незаметных идеологов всего прекрасного. Ведь чувствительность и сентиментальность часто соседствуют с невежеством и жестокостью.

Это парадоксальное сочетание взаимоусиливающих свойств мы наблюдаем прямо сейчас в явлении, которое на английском языке обозначено как sensitivity reading. Этот самый sensitivity reader возник не на пустом месте: издательство хочет избежать возбуждения дел по доносу потенциальных обиженных на книгу читателей. Даже если злое, уничижительное слово произнесет в каком-нибудь романе явно отрицательный персонаж, обязательно найдется какая-нибудь ассоциация задетых, которая обвинит издательство в пропаганде ненависти, например, к незрячим людям, или к азиатам, или к мусульманам, или к евреям. Да к кому угодно.

Словечко «чувствительность» отражает состояние общественного сознания у людей, на которых в последние годы свалилось слишком много болезненных впечатлений и событий — от ковидных ограничений до принудительных миграций, — побочным эффектом которых было падение образования, особенно начального и среднего. Выросло целое поколение — а это те, кому сейчас от 20 до 40 лет, кого в последние годы выбросило из национальных систем образования, сложившихся в Европе после Второй мировой войны. Но не только эта возрастная когорта обсуждает (теперь говорят «прокачивает») желательность новых цензурных ограничений. Геронтократия в разных странах мира злоупотребляет новым невежеством. Задача пропагандистов чувствительности, как говорят во Франции, «разминировать опасный контент прежде, чем тот будет оттиснут на бумаге».

Редакционный сапер должен до выхода книги разминировать ее от слов и выражений, которые могли бы вызвать чье-то недовольство. Иначе говоря, дешевле заранее нанять такого сапера, чем потом выплачивать отступные какому-нибудь обиженному сутяге.

Неудивительно, что именно французы, с их стремлением детально обсудить заемный (в данном случае — англо-американский) концепт, чтобы передать на своем языке самую его суть, нашли идеальное слово для этого самого sensibility reading. Немцы вместо перевода воспользовались калькой и назвали процедуру Sensibilitätslektorat. Но слово «чувствительность» здесь — просто ярлык, который обеспечивает прикрытие невежеству.

Заметнее даже простодушному это становится на наших глазах, когда идеологическая установка применяется не к текущей литературной продукции, а к литературе прошлого, которого «редакционные саперы» не понимают и боятся. Рассказ Тургенева «Муму», например, написанный в 1852 году, эту современную цензуру не прошел бы и попросту не увидел бы света.

Во-первых, почему это барыня — женщина, а не мужчина? Это неправильно. И как это так, что мужчина, к тому же силач, изображен в роли ее холопа, дворника. Я уже не говорю об убийстве собачки. Да и не только собачка: помните, Герасим жестоко обращался и с петухами. С другой стороны, в рассказе наблюдается и позорное мизогинные клише — безответная Татьяна, которую выдают замуж за пропойцу, а потом отсылают в деревню. Да и алкоголик изображен так, чтобы вызвать ненависть к целому классу трудящихся, спившихся по вине все той же жестокой барыни.

Идеологов и практиков разминирования исторических текстов от неполиткорректных клише кое-что роднит с самыми заметными лидерами крупнейших военных держав современности — Дональдом Трампом и Владимиром Путиным. Речь в данном случае идет не о об их неуемной криминальной энергии, а лишь об одном ее корешке — невежестве, уверенности в том, что не существует никакой истины. Беда не в том, что оба — невежды или, мягко говоря, авантюристы, а в том, что свои действия они пытаются и в собственных глазах оправдать усердной подгонкой неведомого им обоим прошлого под свои текущие представления о прекрасном. Эти людям кажется, само прошлое можно изменить, улучшить, подогнать под текущие задачи, вправив людям мозги в нужном вождям направлении.

Но ведь не только злой умысел, но и благое намерение — пробудить в людях чувствительность и воспитать нетерпимость к застарелым клише, к оскорбительному речевому поведению — превращается в свою противоположность, становится тупым цензурным инструментом. Фальсифицируя литературу прошлого, невежда уверен, что делает благое дело. «Редакционные саперы» не просто освоили риторику критического переосмысления истории, но и пошли дальше, решили заставить самое историю заговорить на новом, правильном языке.

А если со временем и наши сегодняшние правильные слова вдруг станут неправильными, то ведь и там, в будущем, для них найдется «редакционный сапер».

Написать об этом меня заставила шотландская детективщица Вэл Макдермид, рассказавшая британской газете, как «чуткий читатель» заставлял ее переписывать диалоги в романах 1980-х годов, вычищая из них гомофобные выражения, бранные словечки о полицейских, о цвете кожи или разрезе глаз персонажей.

«Мои книги о Линдси Гордон были продуктом своего времени, и просто нечестно пытаться заставить их выглядеть по-другому». Протагонистка детективов Макдермид- лесбиянка, шотландская журналистка-фрилансер 1980-х годов, и семидесятилетняя писательница резонно замечает, что книга, действие которой разворачивается, скажем, в 1987 году, не может внезапно заговорить на языке нынешнего поколения».

Обиделась ли она на то, что издательство наняло для нее «редакционного сапера»? «Скорее, удивлена, чем обижена. Перечитывая эти романы, я сама вижу вещи, которые я бы не написала сейчас, потому что мир изменился. Мои персонажи не вели бы себя так сейчас, но я не вижу смысла переписывать свои прошлые вещи, чтобы идти в ногу с текущей эпохой. Нам нужны эти старые тексты, чтобы понять, как далеко мы продвинулись и насколько все изменилось сейчас».

Карьера Макдермид началась в 1977 году с работы газетчицей в выходящей в Глазго Daily Record. Если бы в те времена существовала такая влиятельная цензурная полиция, кто знает, и ее романы, возможно, вовсе не были бы написаны. Можно отменить будущее, а прошлое — уже не получится, сколько его ни скрывай и ни камуфлируй.