Катя Марголис (24 января)

Терроризм продолжается.

Террористы по определению не останавливаются сами. Их можно только остановить. И только силой.

Всю ночь шла атака. Дроны, баллистика. 370 дронов. 21 ракета. Россияне бьют по ключевой подстанции, которая питает Киев.

Атакуют подстанцию 750 кВ, соединяющую Ровенскую АЭС со столицей — это одна из критических точек энергосистемы.

Цель очевидна: максимально обесточить Киев и центральные регионы.

Можем повторить.

ХОЛОДОМОР.

Как будто Голодомора было мало.

Можем повторить.

И повторили.

Прямо сейчас.

Не только ракетами. Но и массовыми усилиями по нормализации аномального, маргинализации главного и самооправданию вместо деятельного принятия ответственности.

Меня задел и даже немного удивил пост Dima Zicer [Димы Зицера], которого в 2026 продолжают удивлять агрессивные реакции «хороших», антивоенных россиян, его друзей, коллег и читателей на то, что он пишет об Украине: на ту голую, физическую правду о том, что переживают прямо сейчас украинцы из-за россиян. Непосредственно.

Дима, меня в свое время это тоже больно поражало. Уже нет.
Not anymore.
Never again.
Они связаны.

Виктимность и агрессия —это один и тот деже механизм, увы. Мы это видим повсюду— далеко не только на примере россиян и Украины.

Но тут особенно наглядно. Мы видим это четвертый год полномасштабной агрессии — и далеко не только военной. Виктимность неотделима от агрессии. Вам как педагогу этот механизм должен быть очевиден. И да, нам больно это осознавать в отношении тех людей, которых мы знали и уважали, с которыми дружили не одно поколение, которых сами учили и воспитывали… но и эту правду нужно осознать. Если хотеть быть на стороне правды.

И массовый личный хейт — и даже угрозы, которые уверена, получаете и Вы тоже — это небольшая плата. Эта агрессия — болевой синдром. И верный симптом правильно поставленного диагноза.

А правда простая. Пока одни россияне наводят ракеты, работают прицелом и курком, другие, особенно «культурные», работают глушителем.
Это часть одного механизма и одного оружия, одного орудия убийства.

Как и риторика. В том числе Ваших российских корреспондентов. (У меня после 2022-23 таковых практически не осталось.)

Я много писала о языке на службе зла.

О русском языке.

О безличных грамматических конструкциях, на которых держится оправдание собственной бездействия и безответственности.

О страдательном залоге — как залоге собственной виктимности — жертвы мы, это не мы, это с нами делают какие-то «они», мы не виноваты и не при чем.

О метафоризации войны и агрессиии и терроризма как стихийного бедствия — что-то вроде цунами или землетрясения, которое «началось», «случилось» и «происходит» и надеемся, что «закончится» само, опять-таки в копилку собственной непричастности.

Поэтому , мол, и делать нечего, и ничего не надо. Не нужно донатить на ВСУ, даже находясь за границей рф, не нужно поддерживать Украину, не нужно ощущать собственную причастность. Оно все само.. без нас..:за чужой счет. За счет чужих жизней.

Писала и об аббревиатурах.

В скоплении согласных и подавлении гласных — суть любой диктатуры.

Поэтому у режимов такая любовь к сокращениям и новоязу.

Это борьба со смыслом. Слова имеют значение. Власть боится смысла. Аббревиатуры призваны затемнить смысл, отдалить возможность его поиска, отделить собственную реакцию на семантику слов от реальности поступка.

Много писала и о нейтронимах—эвфемизмах, призванных нормализовать аномальную реальность и формы насилия, выдавая их за обычные события и факты . Это своего рода глушитель совести в языке как орудии войны.

О небрежно-нормализующем суффиксе «-ка»—«разрушках» в Мариуполе, «ядерках» и пр.

И, конечно, об «уменьшительном зле». О нарочитой сентиментальности и сюсюканье фашизма как отличительного защитного признака.

Тоже отдельная статья- Вам будет интересно.

Все эти «детки», «садики», «мамочки», наводнившие русскую речь последних десятилетий — не просто уменьшительно-ласкательные, не просто инфантильные и сентиментально-фальшивые, но и глубоко лакейские («стульчик», «билетик», «справочку», «водичку» – от присутственных мест и казенных учреждений до ресторанов и всей сферы обслуживания). И именно в этой связке они хорошо отражают лагерно-фашистский дух современной россии.

«Мне приходилось соприкасаться с уголовным миром. Фольклор уголовного мира всегда сентиментален, поэтому герой называет себя «бедный мальчонка». При этом сентиментальность обыкновенно сочетается с жестокостью, даже, более того, это подразумевает. Представление обидчика, что он обиженный. Отсюда обычная норма хамского поведения. То, что мы в уголовном кодексе назвали бы превышением меры обороны. Когда беседуешь по-человечески с людьми, которые совершают такие дела, наталкиваешься на убеждение, что он оборонялся, что все против него» (Юрий Лотман).

Как отчетливо узнается в этом рассуждении вся путинская риторика войны. И антипутинская тоже. Она закономерно растворена во всем обществе.

Виктимная агрессия. Безответственный инфантилизм. Всё это напрямую связано и с сиротским комплексом, и с «зоной комфорта», и с общим лагерным менталитетом и устройством нынешнего российского общества по образу и подобию зоны.

Детдом «россия».
Сиротский комплекс. Нелюбовь как основа ощущения отсутствия собственной ценности и одновременно болезненного желания утвердить ее — привлечение внимания, насилием, унижанием другого. Дедовщина« как ключевой механизм воспроизводства общества, репрессивное воспитание, опыт унижения как основам неуважения к себе и к другому — и на выходе агрессивная виктимность.

В разных ее изводах — от милитаризма путинцев до массового хейта «интеллигенции « на правду о себе и об Украине. Мы хорошие. Добрые. Мы ни при чем. Неумение различать вину и чувство вины, инфантилизм и виктимность, непривычка и неумение брать на себя ответственность, непонимание субъектной, а не репрессивной природы ответственности приводят к тому, что многие ищут прибежища в сентиментальности.

Сентиментальность как декорации зла не нова.

И зона комфорта как главный термин и символ, в котором с каждым годом первого становилось всё больше, а второго всё меньше.

Именно на безжалостно контрастном фоне «последних вещей» войны в Украине стал особенно заметен этот консенсус нарисованного «очага папы Карло» и общий российский моральный релятивизм. Исподволь насаждавшийся за годы путинизма (да и раньше), релятивизм изящно подменил комфортом и интересами освоение ценностной основы западной цивилизации и этики, ее внешними проявлениями: велосипедными дорожками, тыквенным латте, продвинутыми выставками, высокими зарплатами в обмен на моральные компромиссы.

Репрезентация (и саморепрезентация) подменила суть. Культура как драпировка и маскировка (понятие столь близкое ГБ -психологии нынешней российской власти) дошла до своего страшного логического завершения в декорациях руин разбомбленного вместе с живыми детьми Мариупольского театра портретами русских классиков.

И, конечно, расцвет фондов и системной благотворительности (столь необходимой и одновременно столь удобной для перекладывания на граждан ответственности государства и одновременного контроля над ними) тут тоже не случаен. Собственно, вся система российской благотворительности строилась на постепенном симбиозе с государственным злом. Это была именно вербовка.

«Те, кто выбирают меньшее зло, очень быстро забывают, что они выбрали зло. (…) Более того, если мы рассмотрим техники тоталитарного правления, станет очевидно, что аргумент «меньшего зла», вовсю используемый и теми, кто непосредственно принадлежит к правящей элите, является неотъемлемым элементом в аппарате террора и преступлений. Идея о приемлемости меньшего из зол сознательно используется для того, чтобы расположить государственных чиновников и население в целом к принятию зла как такового. Вот один из многочисленных примеров: истреблению евреев предшествовала последовательно выстроенная череда антиеврейских мер, с которыми соглашались, ссылаясь на то, что отказ от участия в них сделает всем только хуже, пока, наконец, ситуация не стала такой, что хуже уже и быть не могло» (Ханна Арендт).

В основе — механизм несвободы.

Тюрьма как центральный концепт менталитета и культуры. ГУЛАГ и зона как модель общества: жизнь по понятиям, а не по законам, выживание в условиях произвола и беззакония. Ранний опыт формирования двоемыслия . См. мою статью «Детдом Россия».

И сентиментальность вкупе с агрессивной реакцией на ответственность—напрямую связана и с сиротским комплексом, и с «зоной комфорта», и с общим лагерным менталитетом.

«О тюремной сентиментальности написано много пустого. В действительности – это сентиментальность убийцы, поливающего грядку с розами кровью своих жертв. Сентиментальность человека, перевязывающего рану какой-нибудь птичке и способного через час эту птичку живую разорвать собственными руками, ибо зрелище смерти живого существа – лучшее зрелище для блатаря» (Шаламов).

И нынешняя российская сентиментальность той же природы потому неловко читать рассказы о лучиках добра даже от антивоенных россиян, которые ещё то и дело противопоставляют её «расчеловечиванию» (Юлия Галямина и иже с ней) и при этом оперируют термином «нашимальчики» в отношении военных преступников, насильников и оккупантов, вникая в их сложные жизненные ситуации и моральные дилеммы «убий за деньги». (Последний пример — вчерашний выхлоп Навальной с ее письмом «бедной девушкой с ребенком)

В действительности же всё ровно наоборот.

Нацисты тоже были очень сентиментальны: тоже любили цветочки и кошечек и плакали над скрипичными концертами.

Напомню у Хафнера в «Истории одного немца»: «В мире и даже специально в литературном мире почти не заметили того обстоятельства, что в Германии 1934–1938 годах было написано так много воспоминаний о детстве, семейных романов, книжек с описанием природы, пейзажной лирики, нежных изящнейших вещичек, литературных игрушек, как никогда прежде… Книжки, полные овечьих колокольцев, полевых цветов, счастья летних детских каникул, первой любви, запаха сказок, печных яблок и рождественских ëлок, – литература чрезмерной назойливой задушевности и вневременности как по свисту хлынула на полки книжных магазинов в самый разгар погромов, шествий, строительства оборонных заводов и концлагерей…»

В самый разгар холодомора.

В самый разгар геноцида.

В самый разгар преступлений против человечества.

Как те жители Бухенвальда — россияне чем дальше, тем сознательнее смотрят в другую сторону, потому что очень хорошо знают, в какую сторону не смотреть.

Но правда от этого не меняется.

Ракеты запускают россияне. Их наводят россияне. Их доставляют россияне. Их программируют россияне. Их не замечают тоже россияне.
Украинцы не заметить их не могут. У них нет такой роскоши. Их ими убивают. Морозят. Терроризируют Прямо сейчас.

На глазах всего мира.

Не стоит блуждать ни в извивах психологии российских апологетов, ни в путинской подворотне, ни наступать в очередной трамповский Давос.

Всё давно очевидно.