Марина Шаповалова. Два текста

Рождественское

Основными чертами психологии советского человека были тотальная лживость и жестокость.

Мы говорим о «длящемся преступлении», в котором преступники одновременно являются жертвами и порождают себе подобных. Лживость и жестокость, на протяжении десятилетий разрушавшие социум и разрушившие, наконец, страну, были необходимым условием выживания.

Советские люди послевоенного поколения помнили, как в 54-м году в одночасье исчезли с улиц городов, вокзалов и электричек инвалиды-попрошайки. Таких были сотни тысяч, но лишь немногие доживали остаток лет в семьях. Всеми брошенные или потерявшие близких солдаты побирались в одиночку или парами (слепой или безрукий с безногим) — их жалели, нищенских подачек хватало на хлеб и водку. Все помнили, как их вдруг не стало — и забыли. А если вспоминали, то шёпотом. Среди своих. И так, чтобы дети не слышали.

Советские дети, родившиеся спустя два-три десятилетия после войны, инвалидов почти нигде не видели. В их школьных классах дети-инвалиды не учились. Разве что, в каждом городе была хотя бы одна школа для умственно-отсталых. Таких детей стыдились. Родителям сочувствовали, но с оттенком скорбного недоумения: зачем не оставили сразу в роддоме — «баптисты, что ли»? Молодые, мол, родили бы себе ещё. А так всё выглядело, словно бы все дети рождались здоровыми. Хотя взрослые знали больше и могли при случае завести разговор о том, что, может, лучше бы, конечно, таких уродцев сразу убивать. Из жалости. Потому как всё равно же помрут потом где-то, так зачем им, беднягам, мучиться.

Отказаться от новорождённого «с изъяном» — стало нормой. Все понимали, что с неполноценным ребёнком жизнь семьи превратилась бы в ад без надежды выкарабкаться из нужды и беды до гробовой доски. Ведь мама с инвалидом на руках не смогла бы работать, а, напротив, просила бы помощи от государства, хоть в размере пенсии на прокорм — за счёт тех, кто работает и воспитывает нормальных детей?..

Это происходило в стране, всего-то полвека тому назад преимущественно крестьянской, где в рождении «особенных» детей никто не видел проблемы: они жили в семьях, иногда умирали маленькими, иногда выживали и даже доживали до старости — уже при церквях или монастырях. О чём тоже многие ещё помнили и тоже забыли. Незачем помнить то, что в настоящем невозможно и немыслимо.

Ложь тоже была частью поздне-советской жизни. Не только про инвалидов, которых как бы нет, потому что их не должно быть в обществе строителей социализма и коммунизма. Ложь была во всём: думаем «белое» — говорим «чёрное»; семь пишем — два в уме. Не только дома на кухне, но и на работе все знали, что там — халтура, тут — приписки, что все выносят куски мяса под одеждой; что «ударником» Сидорова делают потому, что его выдвигают «по партийной линии»; что молоко разводят водой, а сшитая «с перевыполнением» партия платьев из серо-бурого ацетата — дерьмо, которое никто не купит. Каждый знал, что все вокруг думают точно так же. Включая парторга — он же не идиот. Все шли на обязательное открытое партсобрание, слушали отчёт об успехах идейно-воспитательной работы за квартал и глядели на часы: скорее бы!..

Но если бы какой-то человек вдруг вышел к трибуне из зала и сказал бы хоть малую часть того, что и так все знали, то… его наивность вызвала бы в лучшем случае взрыв смеха: с луны свалился! Ну, пять минут потерпели бы ради веселья, больше — нет. Ненормальному, который своими глупостями людей после шести на работе задерживает, могли сразу накостылять, чтоб не высовывался.
Повторение опыта уже грозило бы психушкой при полной и искренней озабоченности коллектива.
У обычного советского человека не было ни малейшей возможности противоречить системе, которая его кормила, одевала и давала жильё — она могла в ответ его претензиям перестать это делать. Вне системы человек оставался бы гол даже не как сокол, а вообще без перьев и кожи: в ней никто не зарабатывал (тем более, на жильё), все — получали. Для пользования и поддержания жизни. А работа была трудовой повинностью за возможность жить и пользоваться. К этой системе можно было только приспособиться, научившись и изловчившись чуть побольше получать. Это возможно, если ложь встроена в мышление как «исходное условие», не подлежащее сомнениям и нравственной оценке. Кому невмоготу было терпеть — помогала водка. Она же сокращала сроки.

Жизнь тех, кто отваживался вырваться из системы (диссиденты, евреи-отказники), пугала. Не меньше, чем мытарства матери с ребёнком-инвалидом. Опасно и безнадёжно рассчитывать только на себя, когда своего ничего нет. Поведение «отщепенцев» не укладывалось в голову обычного советского человека: почему? Как? Зачем?..

Зачем жить ребёнку, который никогда не станет здоровым?

Вы не знаете ответа? Или вас пугает вопрос?

Не отвечайте. Это тест-индикатор на встроенные в сознание вирусы жестокости и лжи.

****************************************

Чего хотели советские люди в последние годы СССР?

Думаю, не ошибусь, обобщая: хотели невмешательства государства в свою частную жизнь. Отменить все запреты, которыми советская власть ограничивала каждого, и которых не было, как все знали, в капиталистических странах. Отменить обязательную идеологию, цензуру, ограничения на выезд из страны и т. д. Чтобы не было дефицита товаров и можно было «всё купить». Думаю, дальше так сформулированных представлений обобщение не работает: что именно надо делать для товарного изобилия, каких конкретно перемен требуют сердца – большинство представляло себе весьма смутно, в основном опираясь на уверенность, что достаточно воспроизвести у себя всё «как в нормальных странах». В деталях не зная почти ничего о том, как «это работает» там, у них. С этого «базового уровня» пожеланий мнения расходились существенно, вплоть до противоположных.

При этом, однако, в головах большинства убеждение «государство должно не вмешиваться» совмещалось с убеждением «государство должно обеспечивать». Что неудивительно и характерно вообще для парадигмы Новейшего времени: так в ней определяется роль государства. Причём, дрейф в сторону «обеспечения» в ХХ веке стал общим. Но мы, позднесоветские люди, тогда об этом не то что не знали, а даже не задумывались: у нас-то государство заполонило собой всё, и мы больше озабочены были тем, откуда его нужно вытеснить, чтобы дышалось легче.

При этом (sic!) у нас получалось, что государство само должно себя устранить оттуда, где оно давно и полностью господствовало. Но никакого парадокса в этом теоретическом подходе мы в ту пору не замечали, потому что советское государство практически уже разрушалось и утрачивало способность всё контролировать. При этом власть устами Горбачёва робко намекнула: что не запрещено, то разрешено. И в постепенно образовывавшиеся лакуны начали заходить предприимчивые граждане, «изобретавшие на коленке» способы зарабатывать на том, что советское государство уже не делало или вообще не делало никогда.

Вот такой «процесс пошёл» в самом конце 80-х.

Но на него – именно как на конструктивный процесс – никто тогда не обратил внимания. Потому что выглядело всё мелко, хаотично, и с головой перекрывалось в восприятии рядовых граждан всплеском преступности, хлынувшей в те же ниши.

Между тем именно этот процесс мог бы привести к совершенно другим результатам. Со временем. Потому что грязная пена «братков и рэкета» самоликвидировалась бы в любом случае – эволюционно, скажем так. А спрос на услуги и инфраструктуру, выпадавшие из рук обанкротившегося государства, мог только расти. Под него рос бы тот частный сектор, который доказывал бы свою способность этот спрос удовлетворять. Который делал бы это лучше и быстрее не только госслужб, госуправ, главков и министерств, но и лучше конкурентов. Это, надо признать, был бы очень некрасивый и болезненный процесс. И шёл бы он так, через пень-корягу, немало лет – может, ещё десять или пятнадцать до того, как люди привыкли бы замещать государство заработавшими в его лакунах частными инициативами.

Но этого времени не было. Оно кончилось. Процесс в самом начале сломался вместе с мгновенно обнулившимся государством.

Из чего естественным образом возник запрос уже на восстановление государства. В том полном объёме, как было раньше. Ведь занятых предпринимательством ниш оказалось с гулькин нос – жалкие молекулы под давлением бандитов – в огромной, космической, зияющей безгосударственной пустоте.

Пришедшие во власть «новые» люди – те же «перелицованные старые» – начали восстанавливать государства с ликвидации законодательных лакун. Потому что по их мнению (а люди вообще считали это единственно правильным мнением, ведь так их учили!), законодательных лакун в «нормальном» государстве быть не должно, всё должно регулироваться законами. Чтобы, типа, не было преступности. Конечно, никому же не нравится преступность! – и тезис проходил «на ура».
Преступность, правда, никуда не делась, и даже не уменьшилась сразу – она разрешений во властных органах никогда не получает, а «упорядочивается» только сама собой в результате передела сфер и территорий.

Но зато любая деятельность, под которую не написан регулирующий закон, сразу стала незаконной. Ниши исчезли. Кроме тех, которые новообразованные по-старому государства своей отсталой оптикой не видели в упор. До тех пор, пока не видели. Так на постсоветском пространстве естественным образом успел образоваться и дорасти до невиданных в Европе высот IT-бизнес. Его заметили и начали регулировать только к концу первого десятилетия этого века.

К этому хочу добавить, что государство Украина начало разрушаться практически с момента пересборки в «независимость». Поэтому раздавленный в окончательно закостеневшей России процесс там «залёг на дно», но не прекратился совсем. На каждом Майдане он пытался всплыть. Украина так устроена, что жёсткий каркас государства ей противопоказан. Она из него выламывается с кровью и снова оказывается в тисках. Может, сама себя не хочет опознавать в нецентрализованном виде, потому что он – «не как у всех». Как от этого морока ей избавиться, я не знаю.