Роберт Чандлер. Скрытый гений Эстер Саламан (17 декабря 2025 г.)

Около 15 лет назад я вместе с двумя коллегами составлял и переводил антологию, которая в итоге была опубликована под названием «Книга русской поэзии издательства Penguin». Мы хотели включить в неё ранее опубликованные переводы, но лишь немногие из них были достаточно хороши. Однако ближе к концу работы я наткнулся на небольшой сборник: «Стихи из России» (1943), переведённый Фрэнсис Корнфорд и Эстер Саламан. Почти все переводы казались точными и музыкально совершенными; мы включили девять из них и с удовольствием могли бы включить больше. Немногие переведённые стихи — особенно рифмованные и метрические — звучат так естественно. Вот, например, последние две строфы из стихотворения Аполлона Майкова (1821–97) «Сенокос»:

Бедный старый конь, что тянет телегу,
стоит неподвижно в жару,
с поникшими коленями и растопыренными ушами,
заснув на ходу.
Но маленькая Жучка быстро убегает,
смело лая и суетясь,
чтобы окунуться и порезвиться в сене,
как в травяном океане.

Я заметил, что одна из соавторов перевода, Эстер Саламан (урождённая Полиановская), родилась в 1900 году в Житомире, городе на западе Украины (тогда входившей в состав Российской империи) с преимущественно еврейским населением. Дочь довольно состоятельного еврейского лесоторговца, она приехала в Англию в 1925 году и опубликовала два «автобиографических романа»: «Два серебряных рубля» (Macmillan, 1932), охватывающий период с 1917 по 1919 год; и «Плодородная равнина» (Hogarth Press, 1956), описывающий её детство и юность. Я купил подержанные экземпляры обеих книг, поставил их на полку — и почти забыл о них. Всегда находились другие, казавшиеся более важными дела, и я позволил себе поддаться ленивому, полусознательному предположению, что если бы эти книги стоили того, чтобы их читать, то я бы уже слышал о них больше.

Однако несколько месяцев назад мне довелось узнать немного больше об Эстер Саламан. Я узнал, что она проявила необычайную находчивость во время погромов, прокатившихся по Украине в конце 1918 года; что после двух лет, проведенных в британской подмандатной Палестине, она вернулась на польско-советскую границу и заплатила лесничему, чтобы тот вывез её мать и братьев и сестер из того, что к тому времени стало Украинской Советской Социалистической Республикой; и что затем она вернулась к прерванным занятиям, отправившись в Берлин изучать физику под руководством таких выдающихся ученых, как Альберт Эйнштейн и Макс Планк.

В 1924 году она опубликовала большую статью в важной газете Frankfurter Zeitung о погромах в Житомире; эта статья произвела глубокое впечатление на Эйнштейна. Эйнштейн посоветовал Эстер переехать в Кембридж и продолжить учебу под руководством Эрнеста Резерфорда. Однако вскоре после замужества с Майером Саламаном еврейским патологоанатомом, Эстер обратилась к тому, что всегда считала своим истинным призванием: к писательству. После двух романов она опубликовала две книги о сложностях памяти — задолго до того, как то, что мы сейчас называем «исследованиями памяти», было признано самостоятельной академической дисциплиной.

Эстер умерла в 1995 году. Она была свидетельницей многих самых драматических событий и явлений XX века — большевистской революции, Гражданской войны в России, первых еврейских поселений в Палестине и головокружительного ажиотажа первых дней ядерной физики — и знала многих самых важных деятелей столетия; именно Людвиг Витгенштейн, близкий друг её сестры Фани, предложил ей рассматривать свои мемуары как «автобиографические романы».

Знакомство с жизнью Эстер Саламан побудило меня наконец-то снять с книжной полки книгу «Два серебряных рубля»; моя жена болела, и я начал читать ей книгу вслух. Мы оба были поражены тонкой текстурой прозы, свежестью восприятия и яркостью деталей. Эстер ничего не принимает на веру; она анализирует и многослойно описывает свои воспоминания. Не раз она рассказывает о своем первоначальном воспоминании о ссоре с членом семьи, а затем добавляет важную и болезненную деталь, подчеркивая, что вспомнила это лишь много лет спустя. Она остро осознает разницу между своими собственными воспоминаниями и тем, что ей рассказывали другие о её ранней жизни. Её собственная память о далеком прошлом поразительна. Кажется, будто сцена разворачивается перед её глазами, пока она пишет; Она помнит, как падал свет в комнате, какие цвета были у одежды людей. У нее особый дар передавать эмоциональное состояние через физические детали; например, одно из воспоминаний о ее отце — это то, как он опирался локтем на стол и прижимал лоб к вытянутым пальцам, «словно пытаясь разобраться в своих мыслях».

Она также понимает силу простоты. Она пишет об утре, когда она и её спутницы возвращаются в Житомир после короткого отсутствия: «Мы шли в ряд посреди дороги. Мы молчали. Тысяча евреев была убита здесь, пока нас не было».

Родители Эстер — соблюдающие еврейские традиции люди, но достаточно ассимилированные, чтобы отправить Эстер в русскую школу, хотя это и подразумевало учёбу в субботу. Роман «Два серебряных рубля» начинается с февральской революции 1917 года, увиденной глазами старшеклассниц. Хотя ирония никогда не отступает, в деталях, с помощью которых Эстер описывает этот короткий, опьяняющий период оптимизма, присутствует необыкновенная нежность. В день отречения царя девушки чувствуют, что авторитет нелюбимой школьной надзирательницы — известной из-за своей длинной шеи как «Жираф» — «каким-то образом подорван». Девушки правильно предполагают, что «прогрессивное правительство» упростит сложности русской орфографии. Когда отменяют выпускные экзамены, «девушки были в восторге, многим из них впервые стало ясно, насколько приятной и разумной вещью на самом деле является революция».

Большая часть иронии Эстер направлена на саму себя. Несколько её подруг и одноклассниц — большевички, и они приглашают её на политическое собрание. Главный оратор провёл несколько лет в печально известной тюрьме. Эстер пишет: «Меня терзали сомнения. Я боялась, что мне никогда не хватило бы смелости стать революционеркой во времена царя из-за смертельного страха перед тюремным заключением. В детстве меня тошнило от того, что меня запирали в комнате на несколько часов в качестве наказания. Умереть за народ казалось мне благородным и прекрасным; но жить ради него годами в четырёх стенах — невыносимо».

В целом, однако, она изображает эти месяцы как счастливое время. В последней главе книги «Плодородная равнина» она пишет: «Позже я никогда не встречала молодых людей с такой надеждой, как в России накануне революции. Дело не в том, что они были более способными или талантливыми, чем люди в других странах: и их политические идеи, будь то социализм или сионизм, не были русскими открытиями. Но они верили, что грядет мир, в котором человек будет значить для человека нечто совершенно новое и чудесное. Эта вера не обсуждалась, люди не вполне осознавали её: она была повсюду вокруг нас». Это хорошо сказано: молодым людям приходилось делать трудный выбор, но мало кто сомневался в преобразующем потенциале любого выбранного ими пути.
Вторая часть книги «Два серебряных рубля» — рассказ о том, как она провела лето 1917 года со своей семьей в Крупченко, деревне в 20 милях к западу от Житомира, — дает нам ясное представление о том, каково жить в стране, которая разваливается на части. Центральное правительство находится в хаосе, и немецкая армия наносит России одно поражение за другим. Через города и деревни проходят большие группы голодных, деморализованных дезертиров из русской армии. На этом фоне обычные разногласия слишком легко перерастают в конфликты. Эстер становится свидетельницей конфликтов между местной графиней и крестьянами, желающими собирать хворост в принадлежащем ей лесу; она узнает о непреодолимости классовых барьеров; она пытается посочувствовать соседке-крестьянке, у которой умерла корова, но понимает, что лишь показалась грубой и высокомерной.

Последняя глава заканчивается этим загадочным размышлением:

«Чему я научилась этим летом?» — спросила я себя. […] Мой ответ был: ничему. Ведь то, что люди — это люди, я знала еще до того, как поехала в Крупченко. Действительно, только идиот мог бы этого не знать после прочтения русской литературы.

И все же я ошибалась. Опыт Крупченко глубоко запал мне в душу: он действовал иногда как яд, а иногда как противоядие.»

По крайней мере, часть того, что Эстер имеет в виду, становится ясной в третьей части книги, её рассказе об одной неделе погромов конца 1918 года в Житомире. Это темное сердце книги; оно мало чем отличается от того, что она ранее опубликовала сначала в переводе на иврит, а затем в Frankfurter Zeitung. На одном уровне это захватывающая приключенческая история, полная неожиданных ужасов и моментов спасения почти на каждой странице. В то же время это глубокая притча о том, как противостоять злу — вопрос, впервые поднятый в первой главе книги, в разговоре с её учительницей литературы о Фёдоре Достоевском. Эстер прочитала «Преступление и наказание» в 12 лет, и Достоевский незримо присутствует в обеих её романах.

Два фактора помогают Эстер пережить погромы. Первый — и самый простой — заключается в том, что она совершенно не похожа на еврейку. Второй — в том, что она устанавливает человеческий контакт почти со всеми, кого встречает. Когда мародерствующий казак (член нерегулярного воинского подразделения, известного как «Изба смерти») подходит к её двери и спрашивает: «Здесь живут евреи?», она отвечает: «Да, живут». Поскольку она совсем не похожа на еврейку, казак и его русинский спутник предполагают, что она имеет в виду, что евреи живут в соседнем доме.

Однако Эстер пригласила двух мужчин в свой дом, чтобы выпить с ней и её явно еврейской семьей чаю. Она даже добавила: «Приказ прекратить погром ещё не поступит — у вас ещё будет время нас убить». Удивленный казак вскоре стал её решительным защитником.

Позже Эстер объяснила своё поведение: «Когда опасность миновала, все причины моих действий так быстро всплыли в моей памяти, что, должно быть, они всё это время были там, скрываясь под порогом сознания, чтобы не обременять разум и не задерживать действия. Было крайне важно скрыть от казаков, что я понимала истинную природу их вопроса, или, ещё лучше, не верить, что они пришли грабить и убивать. Скажи негодяю, что он негодяй, и он непременно поведет себя соответственно. Достаточно было сказать: „Пожалейте нас, не убивайте нас!“, и они бы взбесились». Она также понимала, что казаки рано или поздно всё равно узнали бы, что её семья еврейская, и что, если бы они вернулись, зная, что она им солгала, она не смогла бы «достучаться до их сердец».
Несмотря на всё это, в открытости, с которой Эстер приветствовала этих двух потенциальных насильников и убийц, есть парадокс. С одной стороны, она говорит, что действовала естественно и спонтанно. С другой стороны, кажется, она понимала, что разыгрывает представление. Вот как она описывает свою реакцию на первоначальный вопрос казака: «Мой разум перестал работать; я не чувствовала дыхания смерти, только тяжелую борьбу передо мной. Во мне вспыхнула искра. Это было так, словно я держала в руке скрипку; всё зависело от первого прикосновения смычка. „Да, здесь живут евреи“, — сказала я». А затем, несколькими строками ниже: «Теперь он был совершенно трезв. Я поняла, что затронула струну его души».

Парадокс, возможно, заключается в том, что её выступление — как и любое виртуозное музыкальное исполнение — исходит из глубин её существа. Она продолжает писать: «И я находилась в необычном состоянии духа и думала не о близкой смерти, а о том, что мы все ответственны за зло всего мира, и что этот убийца не более виновен, чем я, которую он собирался убить. И во мне поднялась огромная радость. Идеи, осквернённые и опошленные повседневной жизнью, которые мы вынуждены прятать глубоко внутри себя, чтобы сохранить их живыми, теперь триумфально стали реальностью». Страницей позже она продолжает: «Любить ближнего, любить истину — мне было бы стыдно исповедовать такое избитое, мёртвое кредо. И всё же моя вера в человечество спасла наши жизни. Обнаружить, что любовь и истина являются элементами нашей природы, быть движимой ими, было для меня огромным счастьем. Я жила этим ещё много лет после этого».

За пять лет до этого, в 1913 году, она написала длинное письмо своему дяде Баруху. Она не сохранила копию его ответа, но запомнила большую его часть и цитирует его в книге «Плодородная равнина». Представив себя непоследовательным и, возможно, ненадёжным человеком, Барух пишет: «Ты будешь другой; твоё письмо заставляет меня думать, что ты будешь жить из центра. […] Например: мы, евреи, жили из центра, в некоторые периоды больше, чем в другие — этим центром была наша вера в Бога. […] А теперь немного совета: не торопись, будь терпелива, и пусть всё созревает спокойно, а тем временем люби всё, что нежно дарит тепло и свет твоей душе и телу».

Возможно, именно способность Эстер жить «из центра» позволила ей пережить ту ужасную неделю; она сохраняла одинаковое самообладание во время нескольких других встреч с кровожадными казаками. Она также рассказывает, как однажды утром она шла той же дорогой, что и «очень тучный» православный священник. Он жалуется на долгий путь от вокзала до дома губернатора, говоря, что находится «с важной миссией из Киева к будущему коменданту». Он принимает предложение Эстер помочь ему нести сумку. Не понимая, что она еврейка, он говорит: «Этот погром — только начало. У нас есть план полного уничтожения еврейской расы. Это большой секрет». Он усмехнулся: «Мы решим еврейскую проблему самым простым способом».

Эстер написала это в конце 1920-х годов, до прихода Гитлера к власти. Слова священника позволяют предположить, что погромы 1919 года, во время которых было убито по меньшей мере 100 000 евреев, следует рассматривать как первый этап Холокоста; подобно геноциду армян четырьмя годами ранее, они во многом способствовали тому, чтобы немыслимое стало мыслимым. Эстер заключает: «Я указала ему на дом губернатора. Передавая ему сумку, я с трудом сдержалась, чтобы не швырнуть её ему в самодовольное лицо».

Кейт Полак, одна из внучек Эстер, рассказала мне, что однажды спросила Эстер, как ей удалось ничего не сказать священнику. После паузы Эстер ответила: «Это было бы донкихотством». Эстер была бойцом, и, как любой хороший боец, она знала, когда лучше избегать битвы.

В возрасте около 11 лет Эстер была потрясена, узнав от отца, что Иисус был евреем: «Почему мне не сказали об этом раньше? Меня называли Иудой Искариотом маленькие Ульяновы ещё до того, как мне исполнилось пять лет, и я быстро поняла, что это относится не только ко мне и моей семье, но и ко всем евреям. Но почему никто не сказал мне, что Иисус тоже был евреем?» Её недоумение побудило её начать вести дневник, в котором она написала: «Но если Иисус был евреем, как и Иуда, какое право они имеют на нас нападать?» На протяжении всей своей жизни она сохраняла эту тревожную способность сосредотачиваться на вопросах, которые большинство людей предпочитают не задавать.

Самые продолжительные бои так называемой Гражданской войны в России происходили на Украине. За контроль над страной в период с 1917 по 1921 год, помимо различных крестьянских отрядов, боролись шесть более крупных сил: немцы, большевики, белогвардейцы, анархисты Нестора Махно, армия Второй Польской республики и украинские правительственные войска под командованием Симона Петлюры. Был также короткий период, когда Одесса была оккупирована британскими и французскими войсками. Житомиру относительно повезло: за первую половину 1919 года там сменилось всего семь правительств; были и более мелкие города, которые переходили из рук в руки пять раз за один день. Принадлежность отдельных воинских частей также непредсказуемо менялась. Железнодорожным диспетчерам часто было трудно продвинуть поезд даже на небольшое расстояние, потому что они не знали, кто контролирует следующий участок пути. В конце четвертой части книги, когда Эстер и её спутники пытаются пересечь страну, чтобы отправиться в Палестину, их удивляет, что железнодорожник советует им не выходить из поезда, который наконец-то прибыл в Житомир. «„Разве большевики не в городе?“ — спрашивает кто-то. „Они здесь“, — ответил путевой обходчик и погасил свечу в фонаре. „Но в это время и в сумерках красные становятся белыми; когда солнце высоко в небе, они снова становятся красными“».

Эстер лаконично передает царившую в те годы неразбериху, говоря о Петлюре: «После того как он несколько месяцев находился у власти, вся украинская территория стала его границей. Когда он наступал, он преследовал призраков. Большевистские лидеры исчезали, солдаты отступали, рассеивались и прятались в частных домах, чтобы вернуться на следующий день, когда он уходил. Кого он должен был наказывать, когда занимал город? Мирного русского гражданина?»

В последние недели своего пребывания в Житомире Эстер была активным членом «Обороны», изначально беспартийной еврейской организации самообороны. Она была первой женщиной, служившей в ней, и, судя по статье, опубликованной в Тель-Авиве в 1966 году, она преуменьшает проявленные ею мужество и инициативу. Особенно запоминающийся отрывок в этой четвертой части книги — это история, рассказанная ей Любомирским, бывшим полковником Белой армии, перешедшим на сторону большевиков. Ему поручили двух заключенных, мужчину и женщину, оба важных члена Коммунистической партии, которых держали для допроса. Когда им разрешили встретиться, они лишь обсуждали марксистскую теорию с абсолютным спокойствием. Это произвело на Любомирского глубокое впечатление. «Я видел, как люди храбро умирали на войне, — говорит он Эстер, — но это было другое. На войне обстоятельства часто заставляли быть храбрым: здравый смысл диктовал храбрость. Но бросить вызов смерти так, как это сделали эти двое, — это то, чего я никогда раньше не слышал и не видел».
Затем Любомирскому приходится казнить заключенного-мужчину. Его потряс отказ мужчины повернуться к нему спиной: «Его глаза, казалось, увеличились и приблизились ко мне. Я видел только их. Они стали огромными, как колёса, и наполнились влажной темнотой. Вокруг зрачков они сияли, как жемчужины, и дрожали». Несколько часов спустя Любомирский подслушал, как его сослуживец, его начальник, хвастался тем, как он «преподал женщине урок коммунизма», приведя расстрельную команду в её камеру и подстрекая мужчин к групповому изнасилованию. Потрясенный и разгневанный, Любомирский ударил своего начальника по щеке — «по правой щеке, затем по левой, затем снова по правой. Говорю вам, у меня всё потемнело в глазах».

Любомирского арестовали; удивительно, но его не казнили. Его рассказ об этом «землетрясении» в его жизни заканчивается словами: «Теперь я большевик […] потому что я верю, что люди — звери, и их нужно заставлять жить по-человечески». Эстер иронично заключает: «Это мне показалось не очень логичным».

Пятая и последняя часть книги начинается с того, как Эстер, её парень Шломо, сестра Шломо и ещё несколько человек отправляются в Одессу. После первого дня пути они прибывают на важный железнодорожный узел. Он кишит солдатами Красной Армии. Эстер пишет: «Они выглядели потерянными, отчаявшимися людьми. Как масса они имели цель, но каждый отдельный человек был подобен душе, заблудившейся в аду».

По крайней мере, в одном случае Эстер теряет свою обычную уверенность. Когда они собирались покинуть Житомир, мать Шломо дала ему пакет с белым хлебом и курицей, которые она только что приготовила к субботе. Эстер и Шломо начинают есть это в зале ожидания вокзала, полном голодных солдат; им чудом удаётся спастись.
Позже Шломо подвергает опасности свою жизнь и жизнь своих спутников, надев звезду Давида, которую некоторые антибольшевистски настроенные крестьяне принимают за красную звезду большевистского комиссара. Двое их спутников убиты другими крестьянами, которые считают их белогвардейцами. Сама Эстер чуть не умирает от тифа, но выздоравливает как раз вовремя, чтобы сесть на корабль «Руслан», который часто называют израильским «Мэйфлауэром»; многие из его примерно 600 пассажиров впоследствии сыграли важную роль в подмандатной Палестине, а позже в Израиле или США.

«Плодородная равнина», второй автобиографический роман Эстер, менее драматичен, но написан не менее хорошо. Больше всего меня впечатлило изображение Эстер богатства её семейной жизни. У неё были особенно тёплые отношения с «Бабой», её бабушкой по материнской линии. Хотя Баба выросла в совершенно другом мире, чем Эстер, она неизменно проявляла глубокое, интуитивное понимание своей внучки, получившей русское образование. Описав «доброту» Бабы, Эстер добавляет, что эти слова не передают всего смысла еврейского слова «хесед», которое она знала с самого раннего детства: «Его часто употребляли, но оно никогда не теряло своей свежести. Как и милосердие, оно не было требовательным, но было более нежным; его нельзя было превратить в заповедь: нельзя было сказать „прояви доброту“, как говорили „прояви милосердие“. Пытаясь обобщить его значение, я бы сказала, что это свежая, нежная доброта, чудо, которое не стареет, которое человек познает на мгновение, а Бог – навсегда». Эстер вскоре перестала быть религиозной еврейкой, но эти строки иллюстрируют уважительный, тихо лирический тон всех её описаний еврейских верований и ритуалов. Её рассказ о семейном праздновании Песаха заслуживает того, чтобы быть включенным в каждую антологию рассказов о традиционной еврейской жизни в Восточной Европе.

Несмотря на все моменты ужаса, произведения Эстер пронизаны огромной радостью. Возможно, именно любовь матери и бабушки помогла Эстер пережить травматические годы с 1917 года до её замужества с Майером Саламаном в 1926 году: «Улыбку матери я видела снова и снова; она была особенной: дар благодарности. Я помню, как она сидела за столом: перед ней на белой скатерти стоял стакан чая, в нём плавал кусочек лимона. Мы обе смотрели, как чай светлеет. Мать отдыхала, расслаблялась. Она видела меня, улыбалась, передавая мне своё счастье».

Для простоты в этой статье я использовал настоящие имена членов семьи и друзей Эстер, а не вымышленные имена, которые она даёт многим из них в двух романах. Оба романа заслуживают того, чтобы их прочитали новые читатели, вместе с комментарием, отмечающим различия между их описаниями событий и описаниями тех же событий в частном издании «Автобиография Эстер Полиановской Саламан», написанной позже с помощью её дочери Талии Полак. Романы написаны лучше, но автобиография важна тем, что она охватывает не только 19 лет жизни Эстер на Украине, но и её годы в Палестине и Берлине, а также первый год в Англии.

К сожалению, она не охватывает оставшиеся 70 лет жизни Эстер в Англии; Ее память начала подводить ее как раз в то время, когда Талия помогала ей составлять этот документ.