Катя Марголис (9 декабря)

Четвертый год или какой век россия не просто на глазах всего мира, а уже с попустительством и просто поддержкой некоторых государств, которых мы ещё недавно считали оплотом и гарантом демократии в мире, совершает ежедневно преступления в прямом эфире.

Империя живет агрессиями.

Путин, война и системное насилие не аберрация, а исторически повторяющаяся закономерность. Modus vivendi ed operandi. Список российских преступлений, репрессий и агрессий должен быть известен каждому школьнику в мире из учебника, как таблица умножения. Только так миф об «особой: великой и таинственной» перестанет действовать и требовать все новых человеческих жертвоприношений.

Империя должна умереть. Иначе будут умирать люди. Только в этом, а не в хищном разделе чужих историй, судеб и территорией есть гарантия прочного мира. Насилие не должно быть нормализовано ни на каком уровне. Ни на уровне личных границ, ни на уровне государственных.

Только что мне пришло сообщение от моей давней и верной корреспондентки из Франции:
J’ai lu votre longue communication et je pense au destin de Cassandre [Я прочитала ваше давнее сообщение и думаю о судьбе Кассандры].

Я давно думаю о Кассандре и сама — но для меня эта история не об обреченности, а о даре видения и его долге претворять в слова, отзвук, срок и накопительный эффект, которые которые нам не дано предугадать. Кассандры наделены видением за горизонт, но при этом, как и все люди, не знают ничего не только о собственном будущем, но и о будущем своих слов. Это очень похоже на работу художника, родителя и преподавателя. А для меня все три ипостаси важны внутри собственной биографии.

Однако Кассандра не личность, не историческая фигура и даже не фигура речи. Кассандра —метафора.

Фигура Кассандры — пророчицы, которая неизменно говорит правду и столь же неизменно остаётся неуслышанной, — даёт необычайно точную оптику для рассмотрения российского колониализма. Её судьба строится на парадоксе зависания между двумя полюсами знания: способность видеть и называть не даёт ей возможности непосредственно изменить ход событий. В этом пересекаются механизмы мифа и механизмы империи: знание вроде существует, оно давно названо во всем мире, написаны тома и библиотеки, но в отношении россии по-прежнему существует невидимый иммунитет, защитная система, искусно веками выстроенная мифологией империи самой о себе, поэтому деколониальная оптика в отношении нее системно отвергается и никак не применяется. Нынешняя кровавая геноцидальнчя война в Украине — цена этому незнанию и сопротивлению знанию.

Всякая империя говорит эвфемизмами «собиранием земель», «защитой братских народов» или «исторической цивилизационной миссией», а действует насилием и аннигиляцией. Как и троянцы, игнорирующие предостережения Кассандры о гибели города, российское общество на протяжении веков не слышали голосов тех, кто первым ощущал на себе последствия имперской политики. Народы, находившиеся под российским доминированием — от украинцев и поляков до крымских татар, народов Сибири, Кавказа и Поволжья, — выступали своеобразными Кассандрами: они предупреждали о насилии, ассимиляции, разрушении культурных институтов. Их свидетельства, однако, воспринимались как преувеличение, проявление нелояльности или даже угрозы и потому систематически исключались из имперского нарратива.

Особую роль здесь играет российская интеллигенция — слой, который традиционно позиционирует себя как совесть нации, её критический и моральный центр. Однако именно интеллигенция демонстрирует наибольшее сопротивление признанию собственной причастности к имперской матрице. Она легко разоблачает государственное насилие, но куда реже — культурные механизмы, в которых сама укоренена: привилегированный статус русского языка, представление о себе как носителе «более высокой» культуры, привычку говорить за другие народы, а не слушать их. Интеллигенция, воспроизводит имперские схемы, только в мягкой, гуманистической форме, уверенная, что её просвещённость сама по себе освобождает её от ответственности. Она выступает щитом, в то время как государство работает мечом, и отказывается видеть, что носит с ним одни и те же доспехи и вооружение.

Отказ интеллигенции видеть имперскую матрицу в себе — это тоже кассандровский сюжет, только перевёрнутый: те, кто мог бы и даже обязан увидеть и артикулировать правду первыми, оказываются неспособны распознать её в собственных практиках. Слепота и глухота здесь не биографические, а структурные: признание имперскости ставит под вопрос само основание привычной виктимно-доминантой самоидентификации — «мы хорошие», «мы страдали не меньше других», «мы сами были жертвами». Поэтому признание невозможно: оно угрожает интеллигенции, её представлению о себе как носительнице универсального гуманизма. Отсюда тот самый шизоколониаоизм, о котором я не раз писала (https://decolonisation-ru.com/).

Но именно в этом отрицании скрыта гарантия повторения. Это и демонстрирует нагляднейшим образом российская история, с навязчивостью воспроизводя диктатуры, авторитаризм, насилие, внешние и внутренние агрессии. Любоe never again [никогда опять] неизменно превращается в «можем повторить». Это не аберрация, а закономерность российской культуры и истории, и даже ее перенос на другую географическую и культурную почву (см. русскоязычных в Израиле или трампистов в США ) обнажает ту же самую матрицу. Дедовщина и менталитет ГУЛАГа как несущие конструкции. Мы страдали и потому право имеем.

Когда-то очень давно я двадцатидвухлетняя летела на далекий австралийский континент одна с малюсенькой годовалой дочкой. За спиной я оставила разрешительную историю традиционного академического российского харассмента, патриархата и системного его оправдания. Я подала всюду, чтобы вырваться из этого порочного круга.Я выиграла гранты и государственные стипендии, но не знала, куда я летела.

Я написала об этом в своей книге «Следы на воде» , вышедшей десять лет назад:

«Как парашютные стропы, натягивались и с треском лопались одна за другой связи, надежды, рифмы и отзвуки прошлых дней — нити судьбы, которыми, казалось, так плотно и надежно была сплетена та жизнь.

Белый самолет, герметичный, асептичный, белый, больничный, куда ты несешь меня и мою маленькую девочку? Зачем?

Ангелы, что за снежок вы сыплете нам вдогонку?

Почему он соленый? Соль на раны? На облака? Детка, посмотри в окошко. Белые пушистые облака. Я накроюсь ими, уткнусь в них, усну. Я не хочу никуда лететь.

Дай маме поспать. Почему все белое? Это мой белый лист. Я начну все с начала. Только что начинать? Взрослую жизнь? Диссертацию? Что мне написать на ее титуле? Какую заставку нарисовать на фронтисписе. Я не знаю таких слов. И картинок таких не знаю. Я лучше посплю.

Ангелы, ангелы мои. Что за снег летит мне на веки крупными хлопьями? И почему теперь он сладкий? Не манна ли это небесная, что сыпали народу моему, когда мы бродили по пустыне, чтобы потом была жизнь и жизнь с избытком. Только сорок лет-то не прожить — не пробродить. Ангелы, стойте. Мы сойдем. Да хоть здесь, в Венеции. Стойте, слышите? А, говорите, уже давно пролетели? Ну что ж. Значит, так. Детка, поспи.

Мама так устала. Сыплет снег. Падают, кружатся крупные хлопья. Ангелы оставляют незримые следы на белом поле. Я сплю? Я жива? Кто я? Детка, ну что ты натворила? Ну разве можно, едва мама задремала, раскурочить пакет с детским питанием да еще рассыпать его по всему самолету («сухая смесь с манной крупой — залог здоровья вашего малыша»)? На маму, на кресла, в проход, на себя. Все сладкое и белое. Белые хлопья манной крупы заносят салон самолета. Детка, детка…

Наш самолет совершил посадку в аэропорту Сингапура. Мы продолжим наш рейс по маршруту Сингапур-Мельбурн. Время в пути семь часов… Семь часов от Нью-Йорка до Парижа. От Нового Света до Старого.

Интересно, неужели и до того света всего семь часов.

Нет, все тридцать. Мы летим уже около суток. Осталось семь часов. Детка, слышишь, ну не прыгай. Посиди спокойно. Мы скоро приземлимся… Мы больше не будем летать. Мы вряд ли вернемся оттуда. Мы будем просто жить долго на далекой земле, как все люди. Повесим арфы на эвкалипты. Будем себе жить тихонько на полях собственной жизни и судьбы. Emarginati. Нас встретят профессор и жена профессора под зонтиком.

Самолет опоздает, но они будут ждать нас у подъезда пустого холодного общежития и не купят ни молока, ни хлеба. Они ведь ждали этого дня десять лет. После многочасового перелета они повезут маму с годовалой дочкой ночью в супермаркет и скажут невзначай: когда мы приехали в эмиграцию, нас тоже первым делом повезли ночью в магазин за едой.

У-у-у-у-у-у-у-у… Кричит по утрам птица. Как на хуторе в Латвии.У-у-у-у-у-у-у-у…

Нет, только не открывать глаза. Не видеть чужие белые стены вместо старых пожелтевших обоев. За окном август. Зима. Квартира почти не отапливается. На полу лежат разбитая детская тарелка и груда остывших макарон. У двадцатидвухлетней мамы нет сил нагнуться и поднять ее.

Из Австралии маленькая мама вернется уже другой.

Ей покажется, что она ничего не боится. Она убеждена, что ничего хуже, чем лежать больной в полубреду в чужой стране на другом краю земли в неотапливаемом доме под голодный крик собственной годовалой дочери, уж точно не будет. (Тогда она еще не была волонтером детских онкоотделений, в глаза не видела капельниц и лысых головок, и ей с юным эгоцентризмом казалось, что горше ее доли не бывает. Впрочем, всякой судьбе своя мера). Во время той болезни в Австралии она из последних усилий выползет на кухню в поисках спичек (может быть, хоть от плиты удастся согреться?) и обнаружит, что спичек нету, но риск спуститься за спичками и уже не смочь подняться слишком велик, а оставить орущую крошку одну в запертой квартире, в которую не вернется, если потеряет сознание и рухнет где-то по дороге, — значит уморить ее своими руками, а, с другой стороны, сил вытащить ее из кроватки и взять на руки, а тем более идти с ней вниз три этажа и вниз по улице до киоска — нету (температура все растет), и тогда — эврика! — она засунет свернутую газету в тостер и пронесет этот факел через кухню, рискуя спалить дом, и зажжет от нее плиту, и этот первобытный жест — жест если не победы, то надежды: огонь! Мы будем жить!
Мы выживем! И на кухне до ночи будут гореть четыре конфорки и греть квартиру. И, кажется, той же ночью, после многих часов изнурительного детского плача у нее дрогнет рука, и она единственный раз за все годы наберет московский номер. Она не скажет ни слова, но поднесет трубку к кроватке, чтобы на том конце провода просто единственный раз в жизни услышали детский плач. Сама мама уже тогда разучилась плакать.

(…)Примо Леви и многие survivors [оставшиеся в живых] писали, что главное, ради чего они хотели выжить в лагерях, была уже не жизнь (жить многие так и не смогли), а свидетельство. Они хотели выжить, чтобы рассказать, а ночные кошмары рисовали им такие картины: вот они возвращаются, но их не слушают, или не понимают, или не верят, или у них нет слов. «Такие кошмары снились почти всем», — говорит Примо Леви. Кощунственно сравнивать опыт и ужас. И все же я очень хорошо знаю, о чем он говорит …»

Я иногда вспоминаю этого профессора и его жену, которым так важно было отыграться за лишения и унижения своей эмиграции. Которые выбрали дедовщину вместо солидарности. Которые не сумели или не захотели претворить свой опыт в эмпатию и вместо never again выбрали «можем повторить».
Логика колониального насилия, его бумеранги и тяжелые маршруты выхода несут в себе те же черты и опасности. Но ментальные карты империи, иерархии и структуры виктимного насилия и патриархата рушатся в головах собственными систематическими усилиями. Логика насилия ломается только личным волевым решением: со мной поступили так, я знаю, каково это, и не только никому этого не делаю, а сделаю всё, чтобы те, кто идут за мной, этого не испытали. Искать я буду не под фонарем, а там, где потеряла. Бороться я буду с врагами, а не с теми, на ком легче выместить собственные страдания. Их я буду защищать всюду , докуда смогу дотянуться . Казалось бы, чего проще.

Но, возвращаясь к метафоре Кассандры, скажу, что парадокс состоит в том, что империи рушатся не потому, что против них существуют Кассандры, а потому что они сами не способны воспринять их предупреждения.

Российский колониализм воспроизводит циклы насилия и сопротивления на каждом уровне и в каждой клетке (в обоих смыслах) своего общества, и каждый новый цикл становится неожиданностью. Никогда не было и вот опять. Произошла чудовищная ошибка…

Кассандра видела падение Трои. Интеллигенция, игнорирующая эти голоса, последовательно занимает позицию троянских старейшин: она убеждена в своей рациональности и культурности, но именно эта эгоцентричная уверенность в собственной элитарной исключительности при самосознании жертв делает её не эмпатичной, а глухой к чужому опыту.

Так миф о Кассандре превращается в политический прогноз. Российский колониализм — это трагедия не только покорённых народов, но и приговор самой русской культуре, не способной отделить себя от империи, которая, подобно Трое, сегодня окружена ясными, но отвергнутыми предупреждениями о собственной гибели.

Кассандра — это не какой-то человек. Это структура неудобной правды, которая существует внутри любых отношений власти, где центр глух к периферии, где сила в немощи совершается, где знание о будущем есть, но не имеет политической силы, где интеллигенция верит, что стоит над историческими механизмами, хотя сама является их частью и проводником.

Потому вопрос сегодня не в том, существуют ли «кассандры» российской истории. Они были всегда. Вопрос в другом: может ли российское общество — включая его мыслящую часть — когда-нибудь услышать то, что ему говорят. И готово ли оно признать, что молчание Кассандры — это не проклятие, а выбор тех, кто желает или не желает слушать.

Мы все наделены свободой воли и мысли. Свободой слова и выбора собственных слов. Поступка и позиции.

Идентичность — это тоже свободный выбор.

Мы объявляем третий набор на наш бесплатный онлайн курс «Россия и деколонизация: введение». Десятки записанных лекций ведущих мировых специалистов и представителей коренных народов. и наши собственные занятия можно найти и прослушать онлайн на нашем сайте и ютюб канале.

Я веду модуль, посвященный колониализму и культуре, литературе и искусству. Запись открыта для всех. Шлите мотивационные письма на адрес: mailto:decolonisationru@gmail.com.