Валаар Моргулис (Слава Малахов)

Я был невостребован родиной,
приёмною мамкой своей.
Её не считал я уродиной
и выбрал её среди всей
огромной палитры реальностей,
позвавших меня за порог,
сиявших своей идеальностью.
Я, неидеальный, не смог
там жить бы, испортив малину им
своей школой жизни в грызне.
Я выбрал другую витрину и
любил, оставаясь вовне.

Она была славною бабою,
хорошенькою на лицо.
Воспитана мамой и бабушкой —
здесь редко везёт на отцов.
Я был её ласковым пасынком,
хорошеньким, как херувим.
Она меня добрыми сказками
сама воспитала таким.
Мы с ней никогда и не виделись —
письмо да открытка — привет.
И к ней я сбежал от родителей,
обратный похерив билет.

Она мне посуду латунную
дала и постельный брезент.
И добрыми сказками юности
не пахла от слова совсем,
А пахла тоскою прогорклою.
Со взглядом холодной зари
накладывала кашу с горкою,
напутствуя ласково: жри.
Любовь отскребая от бортиков,
глотая безвкусный урок,
Я жрал, нажираясь до чёртиков,
сквозь слёзы любя её впрок.

Мечтал за неё драться с ордами,
храня её дар на груди,
Навырост любя её, гордую,
как любят отцовский мундир.
Нетвёрдою робкою поступью
сквозь дни возвращался я к ней.
Я верил в неё, будто в Господа.
Она говорила — Он с ней.

И пальцы сдирая о струны, я,
себя во всех бедах виня,
скучая по ней до безумия,
сидящей напротив меня,
с надменною и волоокою —
домашний и добрый пацан —
я с ней научился жестокости.
О, да. У неё был талант.

Растя и взрослея истошно, я
увидел, как в пламени дней
она стала прошлым, а прошлое
противится сути своей
всегда — будущее звенящее
она прервала и назло
себе забрала настоящее,
но это ей не помогло.

Уехал, мечтая не видеть я,
чем кончится путь впереди.
Её я не мог ненавидеть и
лишь что-то болело в груди.
Искал тех, кто против подобного,
потом находил. А потом
она говорила им злобное
моими словами и ртом.

Грозила им порабощением
и мщением. Длила бои,
А после — просила прощения
и плакала слёзы мои.
И каялась в искренней глупости,
умом превзойдя мудрецов,
и делалась сказкою юности
с одним неизменным концом.

Вкус жизни прогорклою кашею
остался на дёснах саднить.
Она научила бесстрашию,
а именно — жизнь не ценить.
Свою — так особенно. Даром ли,
не даром отдать — всё одно.
Не страшно тонуть под ударами —
за дном будет новое дно.

И, став хищной рыбой-подонщиком,
которой сгнила голова,
я понял, что вряд ли закончусь я,
пока она будет жива.
А сторож погоста в Лефортово,
пьянющий Харон-обормот,
сказал мне: она уже мёртвая.
А я не поверил и вот
глазею на холмик скукоженный
напротив сухого ручья —
могилка её неухожена,
а рядышком с ней
и моя.