Катя Марголис (5 декабря)

Никогда не было и вот опять. Что у путиниста в телевизоре, то у хор.ру на языке. «Украинский режим» от Шульман.

Это не мелочи — язык не только отражает — он формирует. Формирует видение, понимание, поступки.

И я не устану об этом писать.

Ровно такая же «оговорка» была пару месяцев назад в эфире «Дождя» у Анны Монгайт: «Киевский режим».

Все совпадения следует считать не случайными.

Я тогда писала на радио «Свобода» о глубинных механизмах, об адаптации и самоидентификации через язык и о прямой связи с современными технологиями и ИИ. И могу только повторить.

Мы живём в эпоху предсказаний — и не в мистическом, а в самом буквальном смысле. И человеческий разум, и современные технологии основаны на прогнозах, которые исходят из огромного корпуса прошлого опыта прежде всего языкового.

Не только человеческий интеллект, но и ИИ прогнозирует будущее, основываясь на данных прошлого. Пусть даже на уровне одного предложения.

Современные когнитивные науки на стыке лингвистики и программирования занимаются исследованиями, которые ложатся в основу языковых моделей ИИ. Все они построены на предсказаниях следующего слова — word prediction. Этими исследованиями занимается и моя средняя дочь.

В простейшем виде задача выглядит так: есть начало текста, и модель должна угадать, какое слово (или символ) с наибольшей вероятностью будет следующим.

Например:

Вход: «Кошка сидит на»…

Модель оценивает вероятности:
• «стуле» — 0.45
• «окне» — 0.30
• «дереве» — 0.10
• «машине» — 0.05

Наиболее вероятный, исходя из статистики, вариант — «стуле».

В области человеческого интеллекта на это накладывается контекст и окружение, наиболее частотные выражения и даже визуальные образы.

С моделью все проще.

Модель работает не с целыми словами, а с токенами – кусочками текста (слова, части слов, знаки препинания).
Например, слово «невероятный» может быть разбито на токены: «не», «вероят», «ный».

Это упрощает работу модели и позволяет покрывать огромный словарь, комбинируя кирпичики смыслов.

Принцип прост: контекст → векторные представления (эмбеддинги) → распределение вероятностей → выбор токена → добавление его в контекст. Так, шаг за шагом рождаются предложения, статьи, диалоги.

Язык — не просто выразитель идеологии, он ее формирует. И оговорка ведущей «Дождя» тому наглядный пример
Постепенно модель обучается, и на огромных текстовых корпусах учится распознавать и генерировать грамматику (иначе не угадаешь правильные окончания), учитывать смысл (иначе не предскажешь логичное продолжение), распознавать контекст и стиль (иначе не угадаешь уместный тон речи).

В итоге простая механика превращается в эффект «понимания».

Чтобы «говорить целыми предложениями», модель просто многократно применяет эту операцию:

1. Берёт уже сгенерированный контекст

2. Предсказывает следующий токен

3. Добавляет его к контексту

4. Повторяет

Так строится диалог, эссе, код — всё, что угодно.

Когнитивные процессы и механизмы, подобные word prediction, влияют на речь и мышление человека.

В человеческом сознании тоже работает механизм «предсказания следующего слова».

Когда мы говорим, мозг заранее готовит возможные продолжения фраз. Эти «кандидаты» берутся не только из сознательных убеждений, но и из частоты встречаемости словосочетаний в среде, и из визуальных образов слова в сознании. В любом случае человек не придумывает каждое слово с нуля, а достаёт готовые паттерны – клише, устойчивые словосочетания.

Недавно журналистка известного своими оговорками телеканала «Дождь» Анна Монгайт, комментируя встречу Зеленского с европейскими лидерами и президентом США, произнесла: «Глава киевского… эээ… режима», а затем попыталась исправиться.

Фраза вызвала бурную реакцию, но интересна она не только сама по себе.

Дело в том, что словосочетание «киевский режим — устойчивый шаблон, постоянно звучащий в российском медиапространстве. Если сравнить его употребление с выражениями, вроде «киевский торт» или «Киевский вокзал», станет очевидно: первое используется намного чаще.

Поэтому мозг русскоязычной журналистки автоматически «подтянул» привычный вариант.

У человека: «корпус данных» есть лингвистическая среда, в которой он живёт.

У модели (GPT и др.): «корпус данных» – это тексты, на которых её обучали.

В обоих случаях следующее слово определяется статистической силой привычного словосочетания.

Теперь зададимся самым интересным вопросом: почему лингвистическая медиасреда оппозиции не отличается от официальной?

Да, оговорка Монгайт не означает, что она разделяет риторику Кремля, но она однозначно указывает на то, что в её лингвистическом окружении словосочетание «киевский режим» звучит чаще всего, и поэтому сознание, работающее по принципу word prediction, выдает этот вариант первым.

Связано ли это с профессиональной необходимостью мониторить официальные российские СМИ? Возможно.

Но факт остаётся фактом. Отравленный воздух и контекст не щадят никого. И даже тот, кто покинул Россию, но продолжает сохранять тесные связи с ее языковым пространством, получает лингвистическую инфекцию русского мира воздушно-капельным путем.

Язык – не просто выразитель идеологии, он ее формирует. Формирует на нейроуровне. И оговорка ведущей «Дождя» тогда и Шульман теперь— и множество других «оговорок» российской оппозиции—тому наглядный пример.

Именно поэтому российские власти целенаправленно уничтожают украинские книги, учебники и культуру на оккупированных территориях и фактически вводят запрет на преподавание украинского и на украинском (а вспомним расстрелы людей в Мариуполе, Изюме и других городах только за то, что они отвечали оккупантам на своем языке).

В этом, увы, нет ничего нового – задолго до эпохи нейроисследований и лингвистических открытий российская империя интуитивно понимала, что контроль над языком – ключ к контролю над колонизированными народами. Он же и меч.

И нынешние инициативы российских властей по сокращению и отмене преподавания родных языков в регионах – продолжение той же сознательной политики подавления потенциальных очагов сопротивления.

Неслучайно слово «деколонизация» является таким триггером и для официальных, и для оппозиционных СМИ – например, «Новой Газеты Европа», где публикуются статьи Юлии Латыниной с инвективами в адрес «деколонизаторов» (непременно в кавычках).

Это общий знаменатель.

Точнее, главное общее знамя — империя. Ментальная территория отражает географическое пространство и наоборот — посредством языка.

Именно поэтому Путин так настаивает на русском языке как официальном в Украине. Вся идеология защиты русскоязычия, подхваченная и оппозиционной интеллигенцией в РФ, и эмигрантами, и все москвоцентричные премии, издательства, СМИ вне зависимости от их идеологической направленности будут неизбежно нести в себе нейролингвистику русского мира, а, значит, работать на него и транслировать прямо или косвенно, сознательно или бессознательно его законы и иерархии.

Именно на нейролингвистическом уровне при наличии ресурсов с помощью технологий и тиражирования контента и соответственно массовости контекстов, на которых будут обучаться русскоязычные модели ИИ — уже не через телевизор, а с помощью этих технологий можно будет всегда поддерживать «русский мир» в бывших колониях, и он будет завоевывать и разрушать гражданские демократические общества изнутри, потому что это ровно тот самый мир, который несовместим со своим омонимом: устойчивым и прочным миром.

От word prediction до war prediction один шаг.

Через язык империи русский мир будет паразитировать на всем, в том числе на новейших технологиях, на ИИ в первую очередь, как уже давно паразитирует на свободе слова и инструментах демократии (см. вмешательства в Брекзит и американские выборы и другие диверсии), на соцсетях и базовых потребностях человека в общении и уважении (см. конспирологию как инструмент пропагандистского влияния на самые уязвимые и необразованные слои населения).

Он предсказуем в том, что несет в себе на уровне лингвистических структур императив деструктивной нормализации и нормализованного насилия как залог собственного существования. И будет нести, пока его не остановить. Это не свойство, а суть, modus vivendi et operandi.

Но есть и хорошие новости: мы наделены свободой воли. В том числе воли лингвистической.

Еще раз по буквам:

Свобода слова — это свобода выбирать свои слова.

И, даже если на языке крутится навязанное историческим и культурным бэкграундом, средой, привычкой, контекстом, конформизмом и удобством (экономией внутренних усилий и ресурсов) слово, мы вольны выбрать другое. Мы можем сопротивляться.

Чем больше людей будет совершать это усилие, тем быстрее изменится контекст – а значит, и будущее.

И предсказание, каким будет следующее слово мира, зависит буквально от каждого. Это не метафора, а технология.

Этот текст для колонки был написан мною по-русски и отредактирован с помощью ИИ. Это не просто эксперимент. Это осознанный выбор. Потому что сопротивление возможно и в языке, и с помощью современных технологий.
Преодоление сопротивления материала тоже. Писать по-русски то, чему этот язык сопротивляется, что ему исторически и культурно чуждо — трудная, но необходимая задача.

В этом и состоит акт лингвистического сопротивления: создавать новые смыслы, которые смогут изменить будущее корпуса текстов, на которых будут учиться нейтральные технологии. И в этом лингвистическом сопротивлении залог не только нынешнего противостояния русскому миру и войне и навязанной ими предсказуемости, устойчивых контекстов, иерархий и нарративов, но и построения иного будущего — иных слов, в ином порядке. Иных контекстов. В построении иного корпуса текстов, на которых тоже будут тренироваться стремительно развивающиеся, но совершенно равнодушные к ценностям технологии.

Конструктивное сопротивление состоит не в борьбе с ИИ, соцсетями, развитием технологий и прогрессом, а в порождении смыслов, способных противостоять использованию их во зло.

Свобода воли, свобода выбора, а, значит, и свобода выбора собственного слова остаётся у каждого из нас, кто готов делать это усилие ежедневно вне зависимости от того, печатают ли нас или выкидывают из печати, травят ли или аплодируют.

На то это и свобода без кавычек.