Наталья Громова (4 декабря)

Думающие люди всегда отличали добро от зла. Разум был дан всем. Другой вопрос,  пользуются люди разумом (как предлагал когда-то Кант) или нет. Многим он мешал и мешает поныне. Уверена, что многие записывали подобные мысли в дневниках, но эти дневники или сожжены, или находятся на Лубянке. Но, казалось бы, наше понимание вовсе не дает возможность что-то изменить. Может лучше вообще не думать, не рефлексировать, как это делает большинство. Зачем нам разум, если нельзя ничего изменить? Оказывается, затем, чтобы остаться человеком. Сохранить достоинство. Хотя, с точки зрения прагматического ума тех, кто теперь совершает сделки — это пустые слова. Но это вовсе не значит, что они будут всегда править миром. Их засосет когда-то их собственная черная дыра, которую они так долго выгрызали из нашей жизни, из наших дней.

Из дневника Александра Гладкова (продолжение):

15 мая 1938

Произошло удивительное: мы все привыкли к тому, к чему, казалось бы, привыкнуть невозможно: к бесследному исчезновению людей, к арестам, к слухам о расстрелах и пытках на допросах, к тому, что нужно черное называть белым и изображать мускулами лица восторг при известии об очередной несправедливости или подлости. Я еще прошлым летом заметил, что людей с печальным выражением лица избегают, и сам заметил в себе, что меня уже ничто не удивляет.

М. Я. Шнейдер сказал, что уже потерял счет тому, сколько раз он «чистил» свою библиотеку. Он считает, что это надо делать каждую неделю, а то отстанешь.

Слухи. По-прежнему льется кровь, и стонут люди в камерах. Трагедия 37-го года вовсе не в том, что симпатичный человек с добродушной улыбкой под толстыми усами и с трубкой оказался вовсе не симпатичным и добродушным, а в том, что для неслыханных по масштабу массовых репрессий он нашел множество послушных помощников. Трагедия не в том, что несколько выродков пробрались к власти и злоупотребляли ею, а в том, что десятки тысяч не выродков и не злодеев, а простых, обыкновенных людей покорно, а иные не без энтузиазма и рвения, выполняли отвратительные, бесчеловечные приказы. История о том, как эти люди были подобраны и подготовлены — это и есть история 37-го года.

4 июля 1939

Встретил на Арбатской площади у «Художественного» Плучека. Говорим о Мейерхольде. Меня поражает, что он, ученик и восторженный поклонник В. Э., повторяет (правда, как слух), что В. Э. хотел бежать за границу, что у него была в квартире троцкистская явка и прочую чепуху в духе сочинений Вышинского и Вирты. Прочитав в моих глазах нечто, он психологически поправляется и оговаривается, что никто ничего не знает. Так и обо мне он будет говорить, если со мной что-нибудь случится: он, с кем я встречался последние годы иногда почти ежедневно.