Автор: 
Аппиева дорога, вдоль которой распяли оставшихся в живых участников восстания гладиатора Спартака. Кадр из фильма «Спартак»
«Смысл жизни — в смерти», — говорит война, Преступника героем называя. «Ты лжешь!» — я возмущенно отвечаю…
Живые и мертвые
Прошлой весной житель города Орска Оренбургской области узнал, что он мертв. По крайней мере — формально, на бумаге, по бухгалтерии. Местный ЗАГС оформил на его имя свидетельство о смерти. Как позже выяснилось, поводом стало ошибочное опознание — знакомые мужчины приняли неопознанное тело за его труп. На восстановление правды житель Орска потратил полтора года, но безуспешно. Так и не добившись юридического признания себя живым, осенью нынешнего года он умер.
Это абсолютно гоголевский сюжет. Поначалу он может вызвать улыбку — мол, ну как же так? Нечто подобное мы читали в рассказах Михаила Салтыкова-Щедрина, Антона Чехова, Михаила Зощенко. Но потом ты вдруг понимаешь, что все это происходит сейчас и рядом. И не смешно совсем.
Грань между жизнью и смертью стерлась. Городские билборды, на которых раньше рекламировали товары, бывшие для большинства предметами роскоши, теперь сообщают нам расценки на смерть.
Свою или чужую — не уточняется. Жизнь более не роскошь, а средство передвижения: из дома — на работу, из тыла — на фронт. Люди, словно тени, бредут куда-то вдаль по темному туннелю в форме трубы, и тишину разрывают лишь крики из телевизора о первопричинах конфликта. Куда ведет труба, не знает никто, но «все цели будут достигнуты».
За кого умирать?
В одном европейском городе мне встретилась женщина. Она родилась на востоке Украины, жила в Авдеевке. Ее дома больше нет, он разрушен. Огорода нет тоже, на память о нем — воронка от авиабомбы. На улицах окопы, умершая военная техника, трупный запах. Ее старший сын уже три с половиной года воюет в спецназе ВСУ. Младший — в подразделении ДНР. Да, бывает и так.
«Я чувствую, они где-то рядом», — говорит эта женщина, которая живет на пособие беженца в чужой для нее стране. Ее дети «где-то рядом». Может быть, один у другого сейчас в плену? Или их окопы разделяет всего 100 метров? Или могилы?
Андрей Калитин. Федеральный погост. Почему все чаще слово «смерть» употребляется российскими провластными экспертами и пропагандистами
«Смысл жизни — в смерти», — говорит война, Преступника героем называя. «Ты лжешь!» — я возмущенно отвечаю…
Игорь Северянин
Живые и мертвые
Прошлой весной житель города Орска Оренбургской области узнал, что он мертв. По крайней мере — формально, на бумаге, по бухгалтерии. Местный ЗАГС оформил на его имя свидетельство о смерти. Как позже выяснилось, поводом стало ошибочное опознание — знакомые мужчины приняли неопознанное тело за его труп. На восстановление правды житель Орска потратил полтора года, но безуспешно. Так и не добившись юридического признания себя живым, осенью нынешнего года он умер.
Это абсолютно гоголевский сюжет. Поначалу он может вызвать улыбку — мол, ну как же так? Нечто подобное мы читали в рассказах Михаила Салтыкова-Щедрина, Антона Чехова, Михаила Зощенко. Но потом ты вдруг понимаешь, что все это происходит сейчас и рядом. И не смешно совсем.
Грань между жизнью и смертью стерлась. Городские билборды, на которых раньше рекламировали товары, бывшие для большинства предметами роскоши, теперь сообщают нам расценки на смерть.
Свою или чужую — не уточняется. Жизнь более не роскошь, а средство передвижения: из дома — на работу, из тыла — на фронт. Люди, словно тени, бредут куда-то вдаль по темному туннелю в форме трубы, и тишину разрывают лишь крики из телевизора о первопричинах конфликта. Куда ведет труба, не знает никто, но «все цели будут достигнуты».
За кого умирать?
В одном европейском городе мне встретилась женщина. Она родилась на востоке Украины, жила в Авдеевке. Ее дома больше нет, он разрушен. Огорода нет тоже, на память о нем — воронка от авиабомбы. На улицах окопы, умершая военная техника, трупный запах. Ее старший сын уже три с половиной года воюет в спецназе ВСУ. Младший — в подразделении ДНР. Да, бывает и так.
«Я чувствую, они где-то рядом», — говорит эта женщина, которая живет на пособие беженца в чужой для нее стране. Ее дети «где-то рядом». Может быть, один у другого сейчас в плену? Или их окопы разделяет всего 100 метров? Или могилы?
«Когда все это закончится?» — спрашивает она, вероятно, понимая, что если когда-то и закончится, то в ее доме мира уже не будет.
Читать дальше по ссылке, приведенной в блоге.