Александр Иличевский. Две миниатюры

Парадокс современной психологии в том, что она слишком рано увлеклась конструированием моделей личности и слишком поздно — биологией. На протяжении всего XX века дисциплина строила сложные теоретические здания — психоанализ, гуманистические теории, поведенческие школы, «большую пятёрку» — но все эти конструкции имели один общий недостаток: они описывали поведение без доступа к его биохимическим основаниям. Человек в этих системах выглядел как набор черт, мотивов или ролей, но не как организм.

Сегодня мы уже знаем, что любое психическое событие — от вспышки тревоги до ощущения смысла — это биохимический сдвиг, последовательность молекулярных сигналов, гормональных выбросов и нейронных перестроек. Но психологическая практика по инерции по-прежнему опирается на язык «характеров», «типов», «травм», которые часто больше похожи на культурные метафоры, чем на научные категории.

Именно из-за этой задержки в интеграции биологии и психологии возникает стигма «душевной болезни». Когда явления не привязаны к физиологическим механизмам, они автоматически выглядят мистическими, опасными или «ненормальными». Между тем, если бы психические расстройства оценивались так же, как нарушения обмена веществ — через объективные показатели, анализы, биомаркеры, — то понятие «душевнобольной» исчезло бы по естественным причинам. Мы бы говорили о конкретных дисфункциях нейромедиаторных систем, нарушениях метаболизма, гормональных сбоях. Так же просто, как о дефиците железа или резистентности к инсулину.

Проблема в том, что наука и медицина слишком долго двигались параллельными курсами: биология развивалась стремительно, психология — культурно. В результате человек оказался разорван между двумя объяснениями самого себя — биологическим и повествовательным.Сегодня, когда нейронауки дают возможность читать мозг практически в реальном времени, эта дуальность становится все менее оправданной. Будущее психологии — в отказе от самостоятельности как отдельной «науки о душе» и в превращении в дисциплину, встроенную в биологию, физиологию и химию человеческого организма.

Когда психология станет подлинно биологической, исчезнет и стигма. Останутся механизмы, которые можно исследовать, корректировать и лечить — без мистики, без мифов.

***********************************

Имя «Макар» происходит от антично-греческого «макариус» — «блаженный». Ветхозаветные Острова Блаженных задали европейской утопической мысли образ рая. Эти неведомые острова всегда отодвигались за край ойкумены с каждым ее расширением, в результате географических открытий или завоеваний. На этих островах в воображении смертных благочестивое собрание избранных прогуливалось по Елисейскими полям, где наш Макар даже и не мечтал пасти своих телят.

Зато Остап Бендер верил, что справится с такой задачей, что доберется на «Антилопе» вместе со своей апостольски немногочисленной паствой до тучных пастбищ Элизиума. Ибо он был фигурой поистине мессианского масштаба. Рио-де-Жанейро, в сущности, для него — Город Золотой, билет в который нельзя оплатить честной (однако ординарной чечевичной похлебкой, трудом), — но можно заслужить работой воображения, основным инструментом цивилизации: заслужить умом и смекалкой (рядом «комбинаций», набором «честных способов отъема денег»). Остап преследовал мечту, как Колумб – удвоение мироздания с помощью открытия Нового Света; как смертельно раненный король Артур – целебный остров Авалон, царство феи Морганы. Уязвленный копьем существования, «сын турецкого подданного» (намек на по-королевски высокое происхождение: многие крупные зерновые дельцы портофранковской Одессы становились турецкими поданными ради торговой выгоды), Остап Бендер поэтически презирал реальность и был устремлен в воображение, как в ложе сна обетованной возлюбленной, в жизнь теплую, сытую, лишенную страданий. Он – Пугачев и Стенька Разин, некогда стремившийся через бунт против казенной неволи к райской добыче, в виде иной феи – персидской княжны. Остап так же вешает комендантов и жрецов действительности, советского Мордора, как это делал Пугачев. Бендер обретает дружескую помощь двух родственных хоббитов – Балаганова и Паниковского, заражает их поиском сокровенного кольца – золотой двухпудовой гири. Он бросает вызов людоедскому татю Корейке, нажившемуся на голодоморе 1921 года. И одерживает великолепную, хотя и пиррову победу, так же, как и Разин – княжну, выбросив за борт добытый ценой жизни билет на Острова Блаженных.

К тому же Бендер в каком-то смысле сионист, авантюрно-пародийный вариант Теодора Герцля (вероятно, одна из первоначальных попыток создания Еврейского Государства в Южной Америке не осталась не замеченной авторами «Золотого теленка»). Это о его возлюбленной фее по имени Рио писал Чехов, когда рефреном уповал (саркастически, но с тайной серьезностью) на страну «людей будущего», той эры, что возникнет «может быть, через сто, через двести лет, когда человек станет честен, справедлив и прекрасен».