Гасан Гусейнов. Гейне, Париж и чистое искусство — памяти Поэля Карпа

Профессор Свободного университета и колумнист русской службы RFI Гасан Гусейнов пишет о поэте Поэле Карпе (1925 – 2025), переводчике одной из самых загадочных поэм Генриха Гейне, написанной в парижской эмиграции в 1841 году.

Жизнь, прожитая в эмиграции, сначала – внутренней, потом – настоящей. Так можно было бы в одной фразе описать долгую жизнь Поэля Мееровича Карпа, скончавшегося на сто первом году жизни в Лондоне 11 ноября 2025 года. Мне давно, уже после нашей едва ли не единственной встречи четверть века назад, хотелось написать о переводческой программе Поэля Карпа, и как ни обидно, что приходится делать это сегодня, когда никак невозможно услышать ни подтверждения ни опровержения, лучше поздно, чем никогда.

Среди прочего, еще и потому, что Поэль Карп перевел одно из самых странных произведений одного из самых загадочных для русских читателей поэтов – Генриха Гейне. Когда Карп в 1970-х переводил «Атту Тролля» — аллегорически-сюрреалистическую поэму о чете любвеобильных медведей — Атте и его нежной супруге Мумме, оказавшихся в плену у человеков, он уже много десятилетий жил во внутренней эмиграции в Советском Союзе и пользовался всяким счастливым случаем, чтобы в полной мере проявлять свой недюжинный талант поэта и переводчика.

Счастливым случаем применительно к Гейне было не то, что великий немецкий поэт прожил полжизни и умер в эмиграции в Париже, и не то, что был далеко не самым целомудренным человеком, и не то, что и при жизни, и после смерти, особенно — в национал-социалистической Германии в 1933-1945 гг. — преследовался, а в книжном своем воплощении так и вовсе сжигался на кострах. Нет, счастливым случаем было то, что Генрих Гейне дружил с Карлом Марксом. Этому мандату даже немного мешали восторги русской читательско-писательской публики девятнадцатого столетия, квитэссенцией которых стали слова Иннокентия Анненского:

«…Французы никогда не считали его своим. Он не был для них даже Тургеневым или Мицкевичем. Среди немцев они и Бисмарка и Ницше считают гораздо родственнее себе по духу, чем рейнского трубадура.

Больной Гейне обмолвился как-то, говоря о Франции, такой фразой:

«Легкость этого народа меня утомляет», — и вот через полвека после его агонии французы все еще не могут забыть этой фразы. [Анненский пишет это в 1906 году – по случаю 50-летия со дня смерти Гейне – Г.Г.]

Если Гейне кого-нибудь боготворил, кроме женщин, которыми хотел обладать, так разве одного Наполеона. Если есть — не решаюсь сказать народ, но общество — интеллигенция, — которой Гейне, действительно, близок по духу и у которой нет, да и не может быть с ним никаких политических счетов, — так это, кажется, только мы, русские. Особенно в шестидесятые годы и в начале семидесятых [19 века] мы любили Гейне, пожалуй, больше собственных стихотворцев.

Кто из поэтов наших, начиная с Лермонтова, не переводил Гейне? Правда, русские всегда понимали Гейне своеобразно, но что мы не только чувствовали его обаяние, а провидели его правду лучше других народностей, — это не подлежит сомнению.

И на это было много причин. Во-первых, русскому сердцу как-то трогательно близко все гонимое, злополучное и страдающее, а таков именно Гейне.

Далее, мы инстинктивно уклоняемся от всего законченного, застывшего, общепризнанного, официального: истинно наша муза это — ищущая дороги, слепая муза Тютчева, если не кликуша Достоевского.

И поэзия Гейне, эти частые июльские зарницы, эта «легенда веков при вспышках магния», как превосходно выразился о поэзии Гейне один французский писатель, своеобразно воспринятые нашей больной славянской душою, показались ей близкими, почти родными: они не испугали ее, как «отравленные цветы» Бодлера, и не оставили ее холодной, как всевозможные классики, начиная с Эсхила и кончая Мореасом (причем, увы, не следует пропускать и Олимпийца из Веймара). Самая антиклассичность Гейне сближала его с нами».

Иннокентий Анненский

Но было и еще что-то, что лучше и полнее других раскусил в Гейне Поэль Карп. И не только раскусил, но и сумел протащить это в своем переводе поэмы «Атта Тролль» — дикий, необузданный абсурд существования человека в обществе — и в том, что Гейне оставил в любимой Германии, и в родном Дюссельдорфе, и в других княжествах и королевствах этой лоскутной тогда страны, и в том, что прекрасно знал, но не очень любил, — во Франции. В отличном переводе «Атты Тролля» Д.И.Писарева, русского критика и другого знатока России, и другого внутреннего эмигранта:

У Жюльетты грудь безъ сердца.

Вся она живетъ наружу

Какъ Француженка живая,

Но наружность — восхищенье!

Взоры сѣть лучей блестящихъ:

Наше сердце попадется

И, какъ рыбка, затрепещетъ

Въ частыхъ петляхъ этой сѣти.

Так в советское время уже невозможно было написать, и Карп передает это место иначе:

Как француженке душевность

Ведь не свойственна Жюльетте.

Все тут внешнее, но внешность

Восхищает и чарует.

И в ее лучистых взорах,

Точно в неводе блестящем,

Наше сердце, как рыбешка,

Путается и трепещет.

Но переводы всякий может сравнить и самостоятельно, а я вернусь к тому, что увидел в «своем» Гейне Поэль Карп и почему так важен нам, сегодняшним, этот немецкий поэт-изгнанник первой половины позапрошлого века, переведенный русским поэтом, почившим несколько дней назад на сто первом году жизни.

Как упомянул в 2019 году в разговоре с Иваном Толстым сам Поэль Карп, он — человек привычки, а не идеологических решений. И одна из привычек — свобода действий на своем пятачке, свобода не ставить перед собой глобальных задач, но и не делать того, что не доставляет истинного поэтического удовлетворения и удовольствия.

Подробнее«Я человек индивидуальных воззрений» — Поэль Карп в интервью «Радио Свобода»

В чем же состояло поэтическое удовлетворение от перевода «Атты Тролля»?

Карл Маркс уговаривал Гейне поставить музу на службу пролетарской революции. Не очень настырно, но на правах дальнего родственника по материнской линии мог себе позволить просить хотя бы о тенденции. Но у Гейне был неуживчивый характер: чем более нарочитыми и громкими становились проповеди атеизма или социального равенства, тем сильнее в нем могла встрепенуться детская религиозность — от католической до еврейской.

А, с другой стороны, из густых тевтонских лесов напирала романтическая поэзия, с ее спиритуализмом, догматизмом и вызывающим отвращение (не только христианским) лицемерием, на которые он отвечал своим вольным, своевольным пером.

Переводчик Гейне на французский Жерар де Нерваль сравнил поэтический мир Гейне «с легендами веков при вспышках магния» (Иннокентий Анненский). Как немецкий еврей, перешедший в католичество, дабы освободить себе дорогу к академической карьере, закрытую в Германии для евреев (стать профессором в Баварии у Гейне, правда, так не вышло, зато он стал величайшим немецким поэтом на два века вперед), Гейне ухитрился еще и запечатлеть отдельными картинами (и правда, под вспышками магния) весь комикс европейской и средиземноморской цивилизации и свою личную траекторию на этом пути. При этом он никого не звал под свои знамена, он хотел иметь дело только с теми читателями, которые понимали бы его стихи. «Атта Тролль» как раз содержит формулу обращения поэта со своим дарованием. Вот она в переводе Поэля Карпа:

Сновиденье летней ночи, —

Песнь моя не знает цели,

Как любовь, как жизнь людская,

Как творец с его твореньем.

 

Вольной прихоти покорный,

Мчит галопом и взлетает,

Устремляясь в царство сказок,

Ненаглядный мой Пегас.

 

Ты не ломовая лошадь

Добродетели мещанской,

Не скакун партийных стычек,

Ржущий, топоча копытом.

 

У тебя, мой конь крылатый,

Золоченые подковы

И жемчужные поводья.

Я поводья отпускаю,—

 

Ты лети, куда желаешь,

По воздушным горным тропам,

Где грохочут водопады,

Бездны бредней предвещая,

 

Ты лети к долинам тихим,

Ты лети к дубам премудрым,

Под сплетенными корнями

Там журчит родник былин.

 

Дай напиться мне и дай мне

Оросить глаза, — я жажду

Обрести живую воду,

В ней прозренье, в ней познанье.

 

Слепота прошла! Я вижу

В самой глубине теснины

Логовище Атта Тролля,—

Речь его вполне понятна.

 

Чудеса! Знаком отлично

Мне язык его медвежий!

Не в любимой ли отчизне

Я внимал подобным звукам?

Как обидны эти слова для ушей патриота.

• Ты там, у себя в Париже, наблатыкался по-хранцузски, и смеешь оттуда уподоблять наш божественный немецкий язык медвежьему реву?!

Если прибавить к этому ранее сказанные Гейне слова о «жуткой прелести христианства, которая заключается в сладострастном упоении страданием», то поэту уже никак не спастись. Кто будет слушать его объяснения, например, такие:

«Пагубное сверхвозбуждение! Оно отняло последние силы у государственного тела Рима. Не от распадения на два царства погиб Рим; как на Босфоре, так и на Тибре Рим был истощен все тем же иудейским спиритуализмом, и здесь, как и там, римская история превратилась в медленное умирание, в агонию, тянувшуюся столетия. Не хотела ли зарезанная Иудея, наделившая римлян своим спиритуализмом, отомстить победоносному врагу, как некогда умирающий кентавр [Несс], с таким коварством навязавший сыну Юпитера [Геркулесу] смертоносную одежду, отравленную его собственной кровью? И действительно, Рим, этот Геркулес среди народов, был столь неисцелимо отравлен иудейским ядом, что шлем и латы упали с его чахлых членов и его царственный боевой голос, обессилев, понизился до молитвенного причитания попов и до певческих трелей кастратов.

Но то, что обессиливает старика, укрепляет юношу. Тот же самый спиритуализм оказался благотворным для пышущих здоровьем народов Севера; слишком полнокровные тела варваров подверглись христианскому одухотворению; началась европейская цивилизация. Такова достохвальная, святая сторона христианства. В этом отношении католическая церковь приобрела величайшее право на наше уважение и удивление. При посредстве великих, гениальных установлений она сумела укротить зверство северных варваров и обуздать грубую материю».

Генрих Гейне

В чем же суть момента, в который угодил мир сегодня, спрашивает Гейне? Она в том, что с одного конца на человека (не только поэта) нападает абсолютный материализм условного Карла Маркса с железными социальными законами наперевес, а с другого — абсолютный спиритуализм. А поскольку «всякая эпоха есть сфинкс, низвергающийся в бездну, как только разгадана его загадка», поэту остается бежать от тех и других.

Так на Гейне, чужака в приютившей его почти свободной Франции, набежал внутренний советский эмигрант Поэль Карп. Поэт просто воспользовался безмозглостью советского начальства, которое поощряло переводы из мировой литературы, лишь бы оригинал в свое время подрывал основы современного и не очень современного западного общества.

Правда, они никогда не знали, что делать со склонностью Гейне, скажем так, к телесной откровенности, в которой как раз прекрасно разбирался Поэль Карп — знаток балета и балетный критик. Нетрудно представить себе, с каким наслаждением Карп переводил строки поэмы об эротическом танце Муммы:

Атта Тролль, что гранд испанский,

Церемонно-благороден,

Но жене его мохнатой

Не хватает чувства меры.

 

Не канкан ли это, право,

Начинает мне казаться,—

Так она виляет эадом,

Что и Grand’-Сhаumiere припомнишь.

 

Но почтеннейший вожатый,

На цепи ее держащий,

Обратил уже вниманье

На безнравственную пляску.

 

Он развязную плясунью

По спине кнутом протянет,

И стенанья черной Муммы

В скалах повторяет эхо.

Поэт, проживший последнюю четверть своего плодотворного века в эмиграции, да и в годы внутренней эмиграции в СССР умел справляться с абсурдом существования. Как? А пропитавшись, по меткому слову Иннокентия Анненского, «кошмаром разнообразия гейневской поэзии». Этот кошмар носил «печать не только богатой и бессонной, но и болезненно раздражительной фантазии».

Оружие против беспомощности перед абсурдом — ирония, и здесь Поэль Карп исполнил, может быть, бессознательно, завет Иннокентия Анненского, писавшего в 1906 году в очерке «Генрих Гейне и мы»:

«Ирония Гейне в религиозной области, конечно, не вполне совпадает с нашей: она гораздо острее и безнадежнее. Но что сближало отношение Гейне к положительной стороне религии с тем, которое отличает русскую интеллигенцию, — так это боязнь, чтобы религиозное чувство не профанировалось привычкой, деспотизмом, тупостью или бессердечием. При более глубоком анализе открывается различие: для Гейне религия оправдывается красотой пафоса или иллюзиею, для русской души — самоограничением и подвигом».

Самоограничение через разобщенность с внешним миром, особенно в старости, не добавляет веселья. И в этом смысле не может послужить наставницей оптимистов.

Но поскольку повод для этих заметок читателю известен, уместно будет закончить мою эпитафию словами Иннокентия Анненского о предмете любви и творческого восторга Поэля Карпа — о Генрихе Гейне:

«Он легко хмелел от страсти и самую скорбь свою называл не раз ликующей. Правда и то, что сердце его отдавалось бурно и безраздельно. Но мысль — эта оса иронии — была у него всегда на страже, и не раз впускала она свое жало в губы, раскрывшиеся для веселого смеха, или в щеку, по которой готова была скатиться бессильная слеза мелодрамы».