Катя Марголис (16 ноября)

88 лет назад 16 ноября 1937 года из подвала томской тюрьмы НКВД был выведен на расстрел человек с этой фотографии: наш прадед, бабушкин папа, философ Густав Шпет.

Родился в Киеве. Убит в сибирском овраге.

Сегодня эта биография звучит ещё трагичнее и актуальнее, хотя все эти годы казалось, что трагичнее невозможно. Родила Украина, убила россия…

Более полувека с этой даты бабушка прожила, не зная ее, хотя и подозревая, насколько справка о смерти от воспаления легких в 43-и году далека от действительности.

Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать,
и снится, что ведут к оврагу,
ведут к оврагу убивать.

Эти совсем не по-набоковски неуклюжие и щемяще прямодушные стихи-нестихи, отзываются тем не менее в нас всей силой последнего незнания: как и что может чувствовать человек на краю расстрельной ямы– мы не можем даже близко представить. Я помню приезд с бабушкой в Томск. Помню этот подвал. Помню ощущение под кожей и невозможность даже примерить на себя то,что в эту секунду ощущает в этом же подвале бабушка.

Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
в глаза, как пристальное дуло,
глядит горящий циферблат.

Закрыв руками грудь и шею,-
вот-вот сейчас пальнет в меня —
я взгляда отвести не смею
от круга тусклого огня.

Оцепенелого сознанья
коснется тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров.

Но сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звезды, ночь расстрела
и весь в черемухе овраг.

1927, Берлин

Стихи Набокова написаны в 1927 году. Эта фотография прадеда – 1926 года. Благополучного изгнания покров уже давно отвергнут, Шпет, прибегнув, по словам бабушки , к давнему знакомству с Луначарским, не сел на философский пароход, а, а напротив, вовсю трудится, пишет, переводит. В 1927 году выходит «Внутренняя форма слова» – тоненькая книга, моментально превращающаяся в втрое больший фолиант, ибо каждое предложение перечитываешь по три-четыре раза, пытаясь сначала просто хотя бы проследить, а потом хоть немножко осмыслить эти головокружительные витки мысли о слове,мысли-слова, словомысли…

До расстрела остаётся 10 огромных плодотворных лет. Дикая фраза.

Эта фотография («карточка»– как обычно говорила бабушка о фотографиях), висевшая, сколько я себя помню, у неё в комнате , для меня была частью внутреннего бабушкиного портрета, неотделимая от ее запаха, голоса, рисунка обоев в ее комнате и поверхности стены. Я настолько к ней привыкла, что едва замечала, как дети не различают черт родных, не членят предметы и до поры до времени почти не выделяют обособленные события из череды дней детства. И только в этом году,когда бабушки не стало, мама вдруг заглянула на ее оборот. Там уже старческим невидящим почерком (кто ж теперь узнает, в каком году) выведено:

« Г.Г.Шпет — 1926 г.
1879-1937 (+)
Катюша, я считаю этот портрет дедушки наиболее удачным и гармоничным.
Хочу, чтоб всегда у тебя висел (и советую понемногу читать Шпета)»

Я читаю, бабуль. Понемногу, потому что помногу такого концентрата мысли организм обычного человека попросту не выдерживает. Мозг вспенивается и перестаёт воспринимать буквы.

Мама выполнила твоё желание и подарила мне этот твой подарок на мой 44-ый день рождения, первый день рождения без тебя.

И сегодня, 16 ноября, в страшный для тебя день памяти, которую вернули нашей семье дорогие томичи, разыскавшие сначала в недрах томских ГБшных архивов дело Густава Густавовича, а затем приехавшие в Москву и разыскавшие бабушку, я …открываю книгу: читаю слово за словом «Внутреннюю форму слова», тоже подписанную тобой мне на день рождения 20 лет назад («Собственность Катюше, надеюсь, ты приблизишься и поймёшь прадеда. 7/VIII 96г .Бабушка») – читаю уже совсем иначе: не так пытливо-интеллектуально, как в юности, а как книгу жизни человека в слове, пытаясь приблизиться к этой жизни, и снова совершенно случайно натыкаюсь на ту самую формулировку: «Сама смерть, раз она фигурирует в качестве аргумента, имеет разное значение применительно к антропологическому индивиду и социальному субъекту: физическая смерть первого еще не означает смерти его как социального субъекта. Последний живет, пока не исчезло какое бы то ни было свидетельство его творчества».

Все так. Но человека убили.

И тупая металлическая пуля, пущенная очередным негодяем и невеждой и пробившая одну из умнейших голов своего времени, пробила навсегда жизнь всех близких, целой семьи, всю столетнюю жизнь моей бабушки и продолжает убивать и сейчас.

И остается только повторять про себя цифры, как заклинание, чтобы не забыть, чтоб никогда больше не платить своей единственной жизнью , мыслью, творчеством, вдохновением, любовью за ненасытное существование этой империи зла, которая приманит и обманет, которая призовет в помощники и свидетели и бросит, которая всегда сделает себя жертвой, а потом убьет .

И сегодня я вспоминаю прадеда, которого никогда не знала. Еще на один год дальше от того страшного дня, на один год ближе к тем 56 , которым ограничила срок его жизни— страна которую он так опрометчиво выбрал не покидать на философском пароходе.

Рожденный в Киеве. Убитый в сибирском овраге.

И даже мне, никогда его не знавшей, но впитавшей с детства его память, весь его образ, личность, вплоть до интонации, мимики, чувства юмора через бабушку —примириться с этим выбором из сегодняшнего дня ещё труднее, чем все годы до этого, когда это касалось оправданным трагическим героизмом.

И я откручиваю эти цифры назад и оплакиваю этот выбор: нет, не ради себя (меня бы не было на свете— мои родители никогда б не встретились), а ради загубленной жизни блестящего европейского философа, ради юной прабабушки (ведь все Гучковы уехали после революции, а она, Наташа Гучкова, в прошлом его студентка осталась только ради мужа), ради бабушкиной юности — ей, рожденной в 1916м выпал на жизнь весь ХХ век последующей убогой и страшной советской жизни, ради … да просто ради того, чтоб людей не смели сажать за решётку, пытать и убивать.

И чтобы прекратить наконец этот злокачественный культ беатификации тюрьмой и человеческих жертвоприношений, на которых якобы строится великая культура и духовность, а на самом деле, ущербность, комплекс неполноценности/величия, впитанный гулаговский менталитет, виктимная агрессия и неизжитые и перемноженные друг на друга травмы многих поколений империи, разрушающейся самой своей ненасытностью изнутри и потому вечно тянущейся всё дальше и дальше во времени и пространстве, разрушающей мир вокруг.
Шаламов недаром говорил, что лагерный опыт отрицательный от начала до конца. То же можно сказать и шире…
Прадеда убили. Бабушки, всю жизнь посвятившей его памяти, тоже уже нет. Но мы живые призваны не повторять этот бег по граблям , а прожить свои единственные жизни вне этого замкнутого полярного круга истории.

Never again is now.
Светлая память.