Александр Иличевский о современном антисемитизме и не только…

Современный антисемитизм — это не призрак прошлого, а новая архитектура ненависти. Он не возвращается в старых формах — он изобретает новые, утончённые, институционально одобренные. Израиль, задуманный как убежище от гетто, всё чаще сам оказывается в положении гетто. Не только физически — в осаде и изоляции. Но и культурно — как объект морального карантина. Это гетто не имеет стен, но оно окружено консенсусом. Оно не требует звезды Давида на одежде — достаточно самого факта принадлежности к Израилю, чтобы быть исключённым из круга «приличных».

Антисемитизм больше не нуждается в свастике. Он не кричит — он рассуждает. Он не марширует — он преподаёт. Его новые кафедры — это не казармы, а кампусы. Его лозунги — не «Juden raus», а «освобождение Палестины». Он не требует изгнания евреев — он требует их культурной отмены, их моральной нейтрализации, их превращения в символ зла, удобный для любой идеологической конструкции.

Сегодняшняя ненависть — это не вспышка, а климат, который готов к будущему, каковое не исключает новых концлагерей. Эта ненависть не требует доказательств, потому что встроена в систему координат. Израиль — это не страна, а метафора. Метафора, превращённая в мишень для тех, кто хочет выразить «прогрессивную» позицию, не рискуя быть обвинённым в расизме. Израиль — это гетто, потому что он окружён стеной морального осуждения, которую строят не диктаторы, а профессора.

Я беседовал недавно с интеллигентными американцами, членами общества защиты животных, которые всерьёз утверждали, что корень конфликта 7 октября — в столкновении между кошерным и халяльным. Это не просто очередной наветный абсурд. Это симптом узаконенного безумия, когда гуманизм становится поводом для оправдания террора, а забота о животных — поводом для интеллигентной ненависти.

Такой антисемитизм не требует прямых наветов. Он действует через ассоциации, культурные коды, моральные конструкции. Он не говорит «евреи виноваты» — он говорит «Израиль — это проблема». И этого достаточно, чтобы еврей оказался в гетто. Не физическом, а интеллектуальном. Не за колючей проволокой, а за стеной молчаливого исключения.

Но гетто строится не только снаружи. Оно невозможно без возведения его и изнутри. Без покорности оно невозможно. Когда я переехал в Израиль, один уважаемый деятель культуры сказал мне: «Если будешь здесь придерживаться идей, отличных от левого дискурса, ты так и останешься русским пирожком на банной полке». Это был беззлобный совет — инструкция по выживанию. Так и произошло. Ни одного перевода на иврит. Ни одного текста, принятого в местный литературный оборот. Израильская культурная сцена, столь гордая своей открытостью, оказалась удивительно последовательной в исключении всего, что не вписывается в её матрицу. Последовательность доведённая до совершенства — система исключения, которая вызывает восхищение своей холодной логикой.

Левая повестка в Израиле — это не просто политическая позиция. Это культурный фильтр. Это пропуск в мир признания. И если ты не проходишь через него — ты не существуешь. Ты можешь писать, говорить, публиковаться — но останешься в гетто. В гетто, где нет стен, но есть пренебрежение.

Что ж? Память — это не только о прошлом. Это право быть сложным, неоднозначным, вне повестки. Это право на голос, который не вписывается в хор. Это право на Израиль, который не сводится к метафоре. Это право на еврейство, которое не сводится к исключительности.

Гетто XXI века — это не место, а состояние. Оно возникает там, где еврейская идентичность становится неприемлемой, если она не вписывается в моральный шаблон. Но именно в этом вызов: не позволить себе быть сведённым к функции, к роли, к обвинению. Израиль — не гетто. Еврей — не метафора. Он — человек, способный помнить.