Гасан Гусейнов. Цензурное проклятие России

Как происходит инволюция? Как и почему довольно сложное общество упрощается до такой степени, что готово почти безропотно подчиниться кучке дегенератов, явно нацеленных на физическое уничтожение самого этого общества? Отвечая на этот вопрос общими усилиями, кто-то обязательно наткнется на явление цензуры. Об этом — еженедельные размышления филолога и постоянного автора русской службы RFI Гасана Гусейнова.

Гасан Гусейнов. 2020 г. © DR

После роспуска СССР, да даже и до того, в позднесоветской печати была мода противопоставлять ужасы и нелепости советской жизни гораздо более либеральной, как тогда казалось, царской России. Не стану вдаваться сейчас в детали и в обсуждение большей или меньшей оправданности такого отношения. Все-таки были свои оправдания для такого подхода к делу. Многим позднесоветским людям ужасно хотелось найти источник живой воды и омыть в нем измученное идеологией умственное тело. Людям, мнящим себя патриотами, казалось естественным и источник собственного достоинства искать в прошлом. На людей трезвых, разочаровывавших таких очарованных критикой, смотрели косо и нет-нет, да называли этих скептиков русофобами.

Но интернетная эпоха, кроме порождения бесчисленного множества новых текстов, включая фэнтези и фейки, оказалась временем возвращения имен и текстов — через оцифровку архивов и старых изданий, через публикацию свеженайденных документов. Припадая к дневникам, письмам, воспоминаниям, и пьянеешь, и плачешь куда горше, чем над вымыслом. Загадочная строка пушкинской «Элегии» (1830) может послужить ключом и к загадкам нашего времени.

Сегодня я расскажу только о двух эпизодах истории русско-советской цензуры. В первом случае, выпавшем на 1902 год, мы имеем дело с цензурой предписывающей, во втором — 1982 года — с цензурой запрещающей.

Вы спросите, да какого черта нам вообще знать о каких-то глупостях, случившихся столько десятилетий назад, когда мы вот прямо сейчас угораем от цензурного произвола и даже от прямого террора, обрушившегося на людей: за 1990-е годы многим ведь показалось, пусть и по глупой неосторожности, что Россия все-таки изменилась и даже начала было проповедовать другим ценности соблюдения свободы слова.

А вдруг не изменилась? Почему и сама не соблюдает, и другим не дает? Возможно, одна из причин этой неизменности — в добровольном отказе многих людей от трезвого осмысления прошлого, которое норовит повторяться во все более разнузданных формах.

Итак, первый мой пример — цензурное сопровождение болезни Льва Толстого, случившейся в 1902 году, через год после отлучения его от церкви. Прочитаем документ, распространенный цензурным ведомством России в 1902 году. Циркуляр № 885 Главное управление по делам печати разослало всем цензорам 29 января 1902 г.:

Главное управление по делам печати сообщает цензурным комитетам и гг. отдельным цензорам по внутренней цензуре для руководства, что ввиду последних известий о тяжкой болезни графа Л. Н. Толстого и возможности в ближайшем времени его кончины г. Министр внутренних дел, не встречая препятствий в случае кончины графа Толстого к помещению в газетах известий о графе Л. Н. Толстом и статей, посвященных его жизнеописанию и литературной деятельности, в то же время изволил признать необходимым, чтобы распоряжение от 24 февраля 1901 г. за № 1579 о непоявлении в печати статей и каких-либо сведений, имеющих отношение к постановлению Святейшего Синода от 20—22 февраля того же года, оставалось в силе и на будущее время и чтобы во всех известиях и статьях о графе Толстом была соблюдаема необходимая объективность и осторожность. Об этом Главное управление по делам печати, по приказанию г. Министра внутренних дел, поставляет в известность гг. редакторов бесцензурных периодических изданий.

Не принимались даже телеграммы с упоминанием имени Толстого. А. С. Суворин писал в дневнике 1 февраля 1902 года, что послал телеграмму Чехову с вопросом «Как здоровье Льва Николаевича?», а вот ответная телеграмма до него не дошла. Приложив листок с распоряжением Главного управления, Суворин называет его «курьезным и глупым до последней степени» [Дневник Алексея Сергеевича Суворина. Текстологическая расшифровка Н. А. Роскиной. Подготовка текста Д.Рейфилда и О. Е. Макаровой. The Garnett Press London. Издательство «Независимая газета». М., 1999, с. 433]. Рассказывая, что и с него взяли подписку о невыставлении в витрине книжного магазина портрета Льва Толстого, Суворин пишет:

Очевидно, что парни рассчитывают на бессмертие! Действительно, бессмертные дураки, ибо трудно предположить в будущем еще больших дураков. Когда Гоголь умер 50 лет тому назад, Тургенева посадили под арест за то, что он напечатал статью о Гоголе, назвав его гениальным писателем. Теперь Гоголь во всех учебных заведениях, и ему ставят памятники. Совсем не надо 50 лет, чтоб Толстой дождался памятника, а Сипягин позорного клейма на свой идиотский лоб.

[с. 433–434; Д. С. Сипягин, министр внутренних дел России в 1901—1902 гг., будет застрелен террористом-эсэром ].

Такова цензура дурака, предписывающего обществу, как тому следует думать и поступать.

Но не «еще больших» ли дураков выращивает цензура подчищающая, удаляющая и отменяющая все, по ее разумению, лишнее, все усложняющее и тем самым чуждое простому человеку?

Лет за десять до событий, описанных в дневнике А. С. Суворина, вышел в Москве двухтомник воспоминаний Афанасия Фета (1820–1892). Воспоминания эти составлены из чередующихся писем к автору Л. Н. Толстого, В. С. Соловьева, В. П. Боткина, И. С. Тургенева и других. Письма друзей-писателей подсвечивают собственные воспоминания поэта личным документом. Этот прием одновременно и оживляет новыми голосами то суховатое, то сентиментальное повествование Фета, и воссоздает личную атмосферу эпохи в ее противоречиях, спорах, обидах, примирениях, в творческих планах, удачах и просчетах.

Конечно, грамотный читатель и в советское время мог отправиться в какую-нибудь известную библиотеку в Москве — в Историческую или даже в крупную районную, — заказать там прижизненное издание мемуаров Фета, посидеть два вечера, и дело с концом. Но как быть так называемому простому советскому читателю, для которого в 1983 году издательство «Правда» вроде бы переиздает эти воспоминания тиражом в полмиллиона экземпляров? Только радоваться — покупать книгу и читать. Читать, не зная, что тебя, читатель, обокрали, что книгу воспоминаний Фета обкорнали, да так, что ты никогда и не узнаешь об этом, если только внимательно не прочтешь послесловие, в котором объяснен принцип работы издателей: «Составителю пришлось решать две проблемы: сокращений и композиции. [Помилуйте, г-н Тархов, но обе эти проблемы решил уже автор, опубликовавший свои воспоминания в 1890 году] Сокращения были сделаны прежде всего за счет изъятия всех писем Тургенева, Толстого и др., включенных Фетом в текст мемуаров; дальнейшие сокращения производились с учетом большей или меньшей значимости того или иного жизненного эпизода в общем русле воспоминаний». [А. Тархов. От составителя. — В кн.: Афанасий Фет. Воспоминания. М., «Правда», 1983, с. 469]

Позволим себе роскошь пребывания в виртуальном пространстве и прочитаем внимательно хотя бы один эпизод в том виде, в каком он вошел в оба варианта — опубликованный в 1890 и в 1983 году в книге под одним и тем же названием «Воспоминаний» Афанасия Фета.

В 1890 году читатель Фета получил такой текст.

Въ половинѣ лѣта [1881] намъ предстояла поѣздка въ Москву на свадьбу, и по предварительному уговору мы должны были остановиться въ Кунцевѣ на великолѣпной дачѣ у Боткиныхъ. При этомъ припоминаю обстоятельство самое будничное, не могшее даже удержаться въ памяти и только заднимъ числомъ возбудившее вниманіе своею неожиданностью.

Милая и крайне внимательная ко мнѣ старушка Тереза Петровна однажды, когда я послѣ завтрака раскладывалъ пасьянсъ, пришла изъ другой комнаты съ Московскими Вѣдомостями въ рукахъ и сказала: «Посмотрите, Аѳ. Аѳ., какой чудесный и недорогой домъ продается въ Москвѣ на Плющихѣ!»

Если подумать, что я никогда никому не говорилъ о желаніи купить въ городѣ домъ, что въ высшей степени сдержанная и осторожная старушка никогда ни о какихъ газетныхъ объявленіяхъ мнѣ не говорила, то придется настоящую ея выходку счесть крайне странной. Еще болѣе странно то, что этими словами она мгновенно пришпилила къ моему сердцу домъ, подобно тому, какъ къ пробкѣ пришпиливаютъ разноцвѣтную бабочку.

Помню, что и въ Москвѣ и въ Кунцевѣ я ходилъ раненый домомъ. Я отправился на Плющиху, согласно объявленію, и продажный домъ мнѣ понравился. Чтобы избѣжать въ собственныхъ глазахъ вида маніака, я обратился въ адресную контору и по указанію ея пересмотрѣлъ довольно много продажныхъ домовъ приблизительно въ ту же цѣну, по которой предлагался домъ на Плющихѣ. Главною задачей моей при осмотрѣ деревянныхъ домовъ было избѣжать старыхъ, а потому ненадежныхъ построекъ. Стѣна отвѣсно пряма, думалъ я,-слѣдовательно исправна; а крива-значитъ дѣло плохо. Словомъ,-изъ видѣнныхъ мною домовъ, продававшійся на Плющихѣ нравился мнѣ болѣе всѣхъ. Его хозяева оказались весьма красивой молодой четой, и я объявилъ имъ, что до рѣшенія жены моей, на имя которой я желаю купить домъ, я сказать ничего не могу и постараюсь на другой день пріѣхать съ нею.

Жена моя была видимо смущена извѣстіемъ, что я отыскалъ домъ для покупки, причемъ выразила опасеніе обычной съ моей стороны торопливости и рѣшительности. Тѣмъ не менѣе на другой день, отправлявшаяся въ каретѣ изъ Кунцева въ Москву за какими-то покупками, она согласилась заѣхать со мною взглянуть на домъ, въ которомъ быть можетъ ей придется жить. Когда француженка горничная отперла намъ двери, хозяинъ и хозяйка приняли насъ въ столовой. Обойдя наскоро съ женою комнаты, я тихонько спросилъ ее: «Ну что, какъ ты находишь?»,

— Ничего, недурно, отвѣчала она.

— Ты можешь ѣхать по своимъ дѣламъ, а черезъ часъ заѣзжай за мною, сказалъ я ей. Когда карета загремѣла по мостовой, я обратился къ хозяину съ такою рѣчью: «Я желалъ бы покончить съ двухъ словъ. Не прибавлю ни копѣйки сверхъ того, что считаю возможнымъ для себя. Вы просите 35 тысячъ, 3 тысячи за мебель и купчую пополамъ. А я предлагаю за все 35 тысячъ и купчая ваша».

Онъ взглянулъ на жену и, поднявши руку, чтобы ударить по моей, воскликнулъ: «Извольте».

— Теперь, когда дѣло кончено, сказалъ я, позвольте обратиться къ вамъ съ покорнѣйшей просьбой: умолчимъ о состоявшейся покупкѣ передъ моею женой, во избѣжаніе преждевременнаго съ ея стороны волненія.

Дѣйствительно, при появленіи жены моей, мы не сказали ей ни слова о дѣлѣ, и я сталъ торопить ее въ Кунцево подъ предлогомъ, что мы можемъ опоздать къ обѣду.

— Ну что? спросила меня шепотомъ жена, сходя по лѣстницѣ къ подъѣзду.

— Ничего.

— Ну слава Богу, сказала она, видимо облегченная.

Но едва только усѣлась она въ карету, какъ я, войдя въ свою очередь, захлопнулъ за собою дверку и, крикнувъ кучеру: «Домой!» — сказалъ женѣ:

— Поздравляю.

— Съ чѣмъ? — спросила она.

— Съ покупкою дома.

— Боже! Безъ архитектора, не спрося ни у кого совѣта и такъ скоро!

Она заплакала.

— Въ первый разъ въ жизни, сказалъ я, вижу человѣка, плачущаго о томъ, что ему подарили домъ.

Черезъ три дня купчая была совершена. Справедливость требуетъ прибавить, что, по мѣрѣ открывавшихся неисправностей, пришлось потратить немало денегъ на ихъ исправленіе.

Петрушу Борисова [племянника Фета], упросившаго Ивана Ал. еще во время покупки Ольховатки заняться ею, мы съ тѣхъ поръ не видали, такъ какъ, окончивъ курсъ вторымъ кандидатомъ, онъ, съ разрѣшенія Министерства Народнаго Просвѣщенія, уѣхалъ въ Германію для Филологическихъ изученій вообще и санскрита въ частности. Знаменитый Вестфаль рекомендовалъ его своимъ пріятелямъ въ Іенскомъ университетѣ.

Начиная съ 1-го октября 1881 г., мы ежегодно стали проводить зиму въ Москвѣ на Плющихѣ, и для насъ великою отрадою былъ переѣздъ семьи Толстыхъ на зиму въ Москву.

Тургеневъ писалъ:

30 декабря 1881 г.

Парижъ.

«Любезнѣйшій, Аѳанасій, Аѳанасьевичъ! Вчера утромъ получилъ я ваше письмо, а къ вечеру пришелъ и Фаустъ. Сердечно благодарю васъ, что вспомнили обо мнѣ. Вы не можете сомнѣваться въ томъ великомъ интересѣ, съ которымъ я прочту вашъ переводъ. Что же касается до личныхъ моихъ отношеній къ вамъ, то они никогда не измѣнялись, несмотря на нѣкоторыя недоразумѣнія. Да къ тому же, и вы и я, мы оба на склонѣ нашихъ лѣтъ, и что бы мы были за люди, если бы старость не научила насъ уваженію свободы мнѣній, чувствъ и т. п.? Я въ апрѣлѣ мѣсяцѣ буду въ Москвѣ и надѣюсь застать еще васъ тамъ, такъ же какъ и Толстыхъ.

Поклонитесь имъ всѣмъ отъ меня, а также и вашей супругѣ, которую благодарю за память. Съ Новымъ Годомъ, съ новымъ… (или со старымъ?) счастьемъ!

Преданный вамъ Ив. Тургеневъ.»

Давнымъ давно, въ разговорахъ со мною о Гораціи, Тургеневъ, упоминая, что я его перевелъ, полу-укоризненно прибавлялъ: «Не всего». Это словечко было для меня тѣмъ непріятнѣе, что я самъ давно чувствовалъ этотъ изъянъ. Еще въ 60-хъ годахъ мною переведено было посланіе къ Пизонамъ.

Оно, въ то время просмотрѣнное П. М. Леонтьевымъ, было набрано для Русскаго Вѣстника, но издатели не рѣшились напечатать такую классическую вещь, страха ради іудейскаго.

Каковъ былъ уровень общественнаго мнѣнія по сравненію хотя бы съ англійскимъ за 50 лѣтъ тому назадъ, когда Вальтеръ-Скоттъ говорилъ, что готовъ бы отдать половину своей славы за знаніе греческаго языка, недостатокъ котораго онъ болѣзненно чувствуетъ всю жизнь.

Въ мартѣ, по возвращеніи въ Воробьевку, я усердно задался мыслью завершить полный переводъ Горація и представить его на общій судъ.

А теперь посмотрим, что осталось от этого куска жизни поэта в томе, опубликованном издательством «Правда» в 1983 году:

Милая и крайне внимательная ко мне старушка Тереза Петровна однажды, когда я после завтрака раскладывал пасьянс, пришла из другой комнаты с «Московскими Ведомостями» в руках и сказала: «Посмотрите, Аф. Аф., какой чудесный и недорогой дом продается в Москве на Плющихе!»

Если подумать, что я никогда никому не говорил о желании купить в городе дом, что в высшей степени сдержанная и осторожная старушка никогда ни о каких газетных объявлениях мне не говорила, то придется настоящую ее выходку счесть крайне странной. Еще более странно то, что этими словами она мгновенно пришпилила к моему сердцу дом, подобно тому, как к пробке пришпиливают разноцветную бабочку.

…>

Начиная с 1-го октября 81 г., мы ежегодно стали проводить зиму в Москве на Плющихе, и для нас великою отрадою был переезд семьи Толстых на зиму в Москву.

…>

В марте [1882], по возвращении в Воробьевку, я усердно задался мыслью завершить полный перевод Горация и представить его на общий суд.

Итак, перед нами не просто сокращение, не просто цензурная вымарка — из прозрачных идеологических соображений — целого пласта деловой жизни и быта человека и общества. Перед нами уничтожение живого памятника культуры под видом его упрощения для нужд так называемого массового читателя.

В биологии такое поведение живых существ называется инволюцией. Это — процесс сознательно-бессознательной деградации человека и общества, упрощения картины мира, сокращения духовного рациона. Без пищи для ума, которую предоставил своим читателям Фет в 1890 году, человеку будущего, 1983 года, представителю «самого читающего народа в мире», останется только с удивленным высокомерием вертеть в руках эту фальшивку с именем Афанасия Фета на обложке.