Леопольд Эпштейн (2 октября)

Если верить физике (а как можно не верить современной физике — самому красивому, сложному и совершенному творению человеческого разума?), то мы живем в четырехмерном пространстве, где время и пространство существуют не порознь, а лишь в совокупности. И хотя мы не замечаем этого из-за собственной мелкости и медленности, наши искривленные траектории в пространстве-времени так же сложны и четырехмерны, как следы огромных галактик.

Белая или серебристая полоса, оставляемая в небе реактивным самолетом, быстро расплывается, размывается, теряет прямизну и превращается в вытянутый архипелаг светлых пятнышек. Эти недолго живущие облачка — сгустки времени-пространства.

Расширяющаяся с ускорением, полная черных дыр и темной энергии вселенная не может быть переведена с языка уравнений на человеческий язык, поэтому она непонятна, хотя и объяснима. А все непонятное и объяснимое пугает — даже больше, чем необъяснимое. Вселенная страшна, и от этого еще более красива. Модель бесконечного и всегда существовавшего мира — скопление звезд от края до края бескрайнего пространства, существовавшее всегда и рассчитывающее на постоянное самовоспроизводство — то, что я узнал от отца в восемь-девять лет. Такая модель очаровала мой детский разум, но сейчас кажется скучной и поэтому невозможной. А отец не смог отказаться от нее до своей смерти. Именно не смог. Он знал о Большом Взрыве, но его душа отказывалась принять момент рождения мира как факт. «Может быть, ученые где-то ошиблись?» — с надеждой говорил он. Мозг консервативен, на нашем представлении о стабильности мира базируется сама возможность жить и видеть какую-то перспективу будущего.

Я знал одного человека, умевшего представить себе четырехмерное пространство. Он видел, как четырехмерная плоскость отсекает сегмент от четырехмерной сферы. Не знаю, можно ли этому научиться, говорят, что да, но убедительных доказательств нет. Человек, о котором я говорю, не учился представлять себе четырехмерное пространство — таков был его природный дар. Он прожил жизнь, никак не использовав своего дара. Не отрывая времени от пространства, можно сказать, что пространство-время было такое.

Нам, остальным, тем, кто не видит четырехмерного пространства-времени, остается довольствоваться взглядом назад (хотя никакого «назад» не существует) на еще не до конца растворившиеся облачка. Эти сгустки времени в нашей памяти хранят ту не совсем материальную субстанцию, которую принято называть опытом.