Гасан Гусейнов. Рукописи не горят, особенно не написанные

В своей воскресной колонке постоянный автор русской службы RFI и профессор Свободного университета Гасан Гусейнов пишет о старинном слове «библиотека», которое обретает новый смысл как раз в те времена, когда от реальных библиотек остаются рожки да ножки.

Ваш корреспондент пишет о случившемся со знанием дела: в пожаре на знаменитом московском складе «Чердак» 10 сентября 2025 года сгорели десятки ящиков и с той частью библиотеки и архива, которая, признаюсь откровенно, дожидалась удобного момента для воссоединения с другой ее частью, несколько десятилетий назад уехавшей тихим ходом из Москвы на запад.

Я давно хотел написать о библиотеках, этом удивительном создании человеческого разума и общественных усилий. Не о метафорическом «книгохранилище пустот», как назвала небеса Марина Цветаева, а о самом обыкновенном собрании книг, удивительной мечте всякого грамотного человека.

Удивительной, но и опасной.

В чем же опасность библиотек? Тридцать пять лет назад, в 1990, мы с женой и дочерью уехали из Москвы по стипендии фонда им. Александра фон Гумбольдта в Германию. Это было время становления массового интернета, но мы тогда и сами не догадывались, до какой степени зависели от оставленной на родине небольшой своей частной библиотеки. Оказалось, что, и живя в университетских городах, а их в условиях смены работы и переездов было немало, так вот, даже имея под боком прекрасные университетские библиотеки, мы душой и духом были привязаны к своим, нами самими собранным или доставшимся по наследству от старших поколений нашей семьи книгам. Друзьям можно написать письмо или позвонить по телефону. Чеховское обращение к «многоуважаемому шкафу» мы повторяли с горькой иронией, пока, наконец, на несколько лет задержавшись в городе Бремене, не организовали переезд почти всей своей московской библиотеки, заполнив тысячами книг весь дом, который снимали на протяжении нескольких лет.

Библиотека выдержала еще два переезда из города в город. Тем временем, не спала и московская, точнее, переделкинская ее часть, даже после отъезда моего отца и его жены в другую страну. С 2007 по 2020 год она росла, но настал день, когда с большей частью книг, запрещенных к вывозу за пределы РФ, пришлось расстаться и мне, раздав их к хорошие руки друзей и знакомых. Но малую часть – несколько десятков ящиков – сдали на склад в намерении вывезти их при первой возможности. Там же оказалась и большая часть архива, отложившегося за последние десять лет московского моего преподавания.

Я придумал себе хорошее утешение: ведь некоторые рукописи не горят не потому, что их защищает высшая или нечистая сила, а только потому, что они так и не были написаны. Существовали только в воображении потенциального автора.

И вообще, будем лаконичнее.

Сейчас я думаю о рассказах моего учителя, которого застала в Берлине Первая мировая война. Он был интернирован, в 1916 году вернулся в Россию, но лишился собранной в Германии библиотеки. А уже во время Второй мировой войны, в 1941, немецкая бомба попала в московский дом, спалив большую часть вновь собранной им библиотеки.

Вот и сейчас, только теперь уже – не гитлеровское немецкое, а путинское российское государство – не только бомбит и убивает людей, но уничтожает и библиотеки, и музеи в Украине. На фоне этого ужаса сожжение склада «Чердака» в Москве – событие в политическом смысле ничтожное. Слушая, что говорят люди, потерявшие на складах «Чердака» не только книги, но, например, меха и украшения, задумываюсь и о других склáдах и даже складáх, на которых в эти же дни сентября сгорели, например, ценные художественные коллекции. Некоторые говорят, что все это – согласованная акция неких патриотов, пожелавших отомстить предателям-релокантам. Мне эта мысль не близка, но только потому, что лежит на поверхности. Те, кто сказал «нет» российскому вторжению в Украину, должны быть готовы к тому, что с их имуществом обойдутся не иначе, чем с музеями Сковороды или Коцюбинского в Украине.

В 1812 году в Москве, подожженной по приказу градоначальника Ростопчина, дабы французам ничего не досталось, сгорело и несколько библиотек. В том числе – библиотека Н.М. Карамзина. А за десять лет до этого происшествия Карамзин перевел для 22 нумера «Вестника Европы» 1802 года вот такой текст из французского журнала «Decade» за 1796 год:

«Несколько слов о лаконизме

Если бы мы сочиняли только полезные книги и говорили в них одну истину, то в библиотеках наших осталось бы немного томов, а в томах немного страниц.

Когда бы мы говорили и писали единственно для сообщения хороших и новых мыслей, тогда бы число журналов уменьшилось и шумные общества нередко походили на картезианский монастырь.

Древний мудрец сказал, что природа, дав человеку два уха и только один рот, хотела заставить нас более слушать и менее говорить.

Вообще можно пожелать, чтобы люди меньше говорили, меньше писали и лучше разумели друг друга.

Язык мужей свободных должен быть прост и ясен; они не обязаны скрывать истины, не принуждены украшать ее цветами; слова их сильны подобно их чувствам.

Филипп требовал от спартанцев, чтобы они дозволили ему провести войско через их владение: спартанцы отвечали ему одним слогом: нет! Все народы азиатские, говорит Плутарх, рабствуют единственно оттого, что не умеют произнести слова “нет”. Эта мысль заключает в себе великий смысл. Человек твердого характера говорит и пишет в обрез — ни слова лишнего!

Замолчу скорее — иначе скажут, что я многоречием проповедую краткость».

Книги – особые вещи. Человек читающий воспринимает их и как безжизненные предметы, и как живые существа. Афоризм «у книг – своя судьба» редко цитируют правильно. Латинский грамматик Теренциан Мавр написал вот что: Pro captu lectoris habent sua fata libelli. Это значит: «Судьба книг зависит от разумения читателя».

Ключевое слово – читатель. Разучившись читать хорошие умные книги, неровен час, переучишься на чтение всякого мусора.

Библиотекарь Раиса Крупченко, 81 год, составляет стопку книг, пытаясь разложить их среди обломков в библиотеке школы № 23 г. Краматорска, разрушенной в результате российской атаки. Накануне нового учебного года, 27.08.2022 Крупченко работает над тем, чтобы собрать учебники, которые будут выданы детям, оставшимся в Краматорске к началу занятий. AP — Leo Correa

За несколько дней до Московского пожара из Москвы в Петербург в августе 1812 года выехала врагиня Бонапарта, изгнанница Жермена де Сталь. Незадолго до приезда в Россию в книге «Десять лет в изгнании» она объяснила, что происходит в головах читателей негодной литературы (перевод Веры Мильчиной):

Постановление Государственного совета внезапно уменьшило число газет, которых во Франции прежде выходило великое множество, до четырнадцати названий, и наступила ужасная эпоха, когда всю власть над умами присвоили себе несколько листков, твердящих каждый день одно и то же и не позволяющих себе ни в чем ни малейших разногласий. Думать, что книгопечатание защищает свободу, можно было до тех пор, пока его не поставило себе на службу правление деспотическое. (…) Книгопечатание приносит много вреда там, где пресса превращается в деспота, а вся армия журналистов состоит из наемников, купленных правительством. До изобретения книгопечатания новости переходили из уст в уста, а мнение о случившемся каждый составлял самостоятельно, исходя из фактов, однако когда естественную человеческую любознательность облагают налогом обмана, когда рассказы о любых событиях уснащают софизмами, когда тирания, по природе своей молчаливая, делается болтливой и принимается разом вводить в заблуждение ум и бесчестить душу, тогда самые порочные доктрины становятся всеобщим достоянием и это окончательно развращает нацию.

Первый консул [Наполеон Бонапарт] самолично диктовал и диктует до сих пор статьи для правительственной газеты «Монитёр». Из-за пробелов в образовании он не смог бы писать сам ни по-французски, ни на любом другом языке. Впрочем, хотя он не знает ни орфографии, ни грамматики, у него есть стиль. В каждой фразе видна, если можно так выразиться, сильная рука. Необходимость сочинять статьи раздражает его; судя по всему, он полагает, будто стремиться в чем-то убедить окружающих — значит обходиться с ними чересчур предупредительно. Он охотно прибегает к брани, причем брани простонародной, даже в тех случаях, когда — как в армейских бюллетенях — ему бы следовало сохранять достоинство, подобающее самодержцу. От прежних сношений с якобинцами у него сохранилась манера говорить, свойственная простолюдинам. Его можно назвать воплощенной Революцией, причем Революцией безжалостной и развращенной разом и, разумеется, не той, о какой мечтали и какую задумали люди из высшего общества. (…) Чувствуя, что во Франции того, кого хочешь погубить, необходимо истреблять иронией, Бонапарт научился владеть этим оружием, и, как бы неуклюжи ни были его действия, он способен причинить очень много зла. Ибо когда жертве запрещено отвечать, любой удар попадает в цель.

(…) Бонапарт знает, что сила, пока она хочет остаться силой, не должна быть смешной. Вот почему он глумится над всем, что восстает против его власти: над убеждениями, талантом, религией, нравственностью. «Ваша совесть — дура, — сказал он г-ну де Брою, епископу Фламандскому, который не желал повиноваться его воле. — Разве вы не знаете, что Господь царит на небесах, а здесь, на земле, всем распоряжаюсь я?» (…)

Единственные человеческие существа, которые ему непонятны, — это те, кто искренне предан какому-либо убеждению. Он как будто принюхивается к людям, пытаясь угадать, что из них можно сделать — орудия или добычу. В людях же с убеждениями он видит либо глупцов, либо торгашей, набивающих себе цену.

Хотелось бы кончить эти размышления каким-нибудь духоподъемным афоризмом. Но в тисках текущих обстоятельств что-то не получается.

Читательский опыт принуждает вспомнить то место у костра из поэмы Маяковского «Хорошо!», где поэт встречает Александра Блока, слушающего «музыку революции»:

Солдату

 упал

 огонь на глаза,

на клок

 волос

 лёг.

Я узнал,

 удивился,

 сказал:

«Здравствуйте,

 Александр Блок.

Лафа футуристам,

 фрак старья

разлазится

 каждым швом».

Блок посмотрел —

 костры горят —

«Очень хорошо».

Кругом

 тонула

 Россия Блока…

Незнакомки,

 дымки севера

шли

 на дно,

 как идут

 обломки

и жестянки

 консервов.

И сразу

 лицо

 скупее менял,

мрачнее,

 чем смерть на свадьбе:

«Пишут…

 из деревни…

 сожгли…

 у меня…

библиотеку в усадьбе».

Уставился Блок —

 и Блокова тень

глазеет,

 на стенке привстав…

Как будто

 оба

 ждут по воде

шагающего Христа.

Но Блоку

 Христос

 являться не стал.

У Блока

 тоска у глаз.

Живые,

 с песней

 вместо Христа,

люди

 из-за угла…

Сейчас почти все можно найти в сети, но мне греет душу книга Жермены де Сталь с дарственной надписью переводчицы на титульном листе.