Нарине Абгарян (24 сентября)

Послушала сегодня Анну Наринскую, отстаивающую на «Брекфаст шоу» право женщин на некую родовую травму или, если хотите, память. И, пока она говорила, я думала об О.Ф., начальнице пункта обмена валюты, где я работала в 90-е.

Она была фантастической женщиной. Невероятно яркой, сексуальной, красивой. Бесшабашной и непосредственной. Виртуозной матерщинницей и преданной театралкой. Могла перепить любого мужчину и потом сутки работать за кассой, ни разу не просчитавшись. Тянула на себе семью — мужа-алкоголика, сына-балбеса, сестру с племянницей, кучу прочей родни.

Я была провинциальной дурочкой с перекошенным от ужаса лицом. Боялась всего. Думала, что валютные проститутки через купюры передают венерические заболевания, потому протирала водкой руки каждый раз, когда меняла кому-то из них деньги. О. Ф. мне такого расточительства не прощала, ругала лупоглазой п..дой и грозилась выгнать из обменника, чтоб я в кальсонах с начесом торговала в ларьке на Гагаринской зажигалками. Я пугалась, но протирать руки спиртом не бросала.

Однажды мне стал оказывать знаки внимания племянник влиятельного авторитета, скользкий неприятный тип. Стоял над душой, не давал проходу. Я пожаловалась О.Ф.

— Придется дать, — постановила она.
— Не собираюсь я никому давать! — взъерепенилась я.

О. Ф. не стала по своему обыкновению называть меня метёлкой с ушами. Помолчала, побарабанила пальцами по столу. Перетрясла содержимое своего ящичка, сложила деньги стопками. Переставила счётную машинку. Наточила все карандаши. Проверила ручки и выкинула непишущие. Вынесла мусор. Проделывала всё это с таким рвением, словно именно с этой миссией и явилась в обменник.

Закончив с уборкой, соорудила бутерброды с варёной колбасой, один протянула мне, второй принялась есть, обстоятельно жуя. Я сидела молча, знала — трогать её, когда она в задумчивости, нельзя. Это чревато. Чреватости не хотелось.

— Ты думаешь что лучше остальных? — дожёвывая бутерброд, поинтересовалась О. Ф.
— Нет.

Она бросила на меня косой взгляд.

— Думаешь мне не приходилось уступать?
— Зачем?
— А по-другому никак! — и она принялась загибать пальцы: — Хочешь повышения на работе? Вынь да положь. И никого не волнует, что ты — лучший специалист на производстве. Нужен отпуск в июне в Гаграх, а не в ноябре в Мухосранске — вынь да положь. Нужна тринадцатая зарплата, которая тебе полагается по закону, но её могут урезать потому, что начальство не с той ноги встало — вынь да положь.

— То есть как это вынь да положь? — не вытерпела я.

О.Ф. пожала плечами.

— Как-как! Ляжешь, прикроешь лицо наволочкой — и терпишь.

Я сразу заявила, что лучше пойду в кальсонах с начёсом в ларёк на Гагаринской торговать зажигалками.

— Скатертью дорога! — хмыкнула О.Ф.

К счастью, спустя пару дней назойливый ухажёр от меня отстал. Я не могла нарадоваться, всё думала, что он обзавёлся другой пассией, но потом узнала, что О.Ф. соврала ему, что я беременная. И он мгновенно ко мне охладел.

Прошло уже четверть века, нет того «Интуриста», и обменника нет, и Москва растворилась в тумане прошлого, только снится настойчиво — снежная, в инейных завитушках и хвойном запахе ёлок. Не знаю, жива ли О.Ф., как её сын, что стало с квартирой в Бирюлёве, куда им пришлось перебраться, когда муж-пропойца пустил по ветру три комнаты в коммуналке на Чистых Прудах.

Она работала на износ, тянула на себе обменник с его пёстрым коллективом, пила с размахом, строила всем глазки, любила до безумия внучку, в хорошем настроении называла меня дурашкой, в плохом — лахудрой с локтями.

Каждый раз, вспоминая о ней, я первым делом думаю не о её смехе, и не о том, как она гоняла меня в Елисеевский за водкой и шпротами, и даже не о том, как умела свернуть под кирпич и заставить пятиться одностороннее столичное движение. Первым делом я думаю о наволочке, которой ей нужно было прикрывать лицо, чтобы получить этот грёбаный отпуск в июньских Гаграх.