Алексей Беляков (9 сентября)

В мою шотландскую поездку я взял с собой «Пнина» – и книжка небольшая, и мне всегда нравилась, раза три читал. А тут вдруг не идет, упираюсь как в пень. Путаюсь в синтаксисе, забываю, с чего началась эта страница, и кто эта женщина, что сейчас разговаривает с профессором.

Короче, бросил.

Понял, что уже давно его перерос, наигрался, не хочу вот это всё, утомляет.

Вот Толстой не утомляет, засасывает. Бунин, Гоголь, Мережковский, Булгаков, да много кто.

Наш энтомолог, кажется, сам пал жертвой своего же шелкового сачка. «Я стану редчайшей бабочкой русской литературы», решил некогда он.

В общем, удалось. Но чот бабочка уже иссохла, крылья осыпаются. И все это похоже на обрывки его незаконченного «Оригинала Лауры», которые зачем-то разрешил опубликовать сын. Где кусочки ярких крылышек мешаются с
трухой.

Да, есть великий русско-американский писатель, мастер деталей и утонченных издевательств, только настолько громоздкий в величии текста, что редкий читатель не уснет до середины бесконечного предложения в «Даре».

Нет, вот он, на пьедестале, с ферзем в руке, кто его тронет. Но читают ли его? Совсем не уверен. Некогда скандальная «Лолита»? Думаю, там, как с донкихотом, есть этот восхитительный образ, весь мир его знает. И тут практичный автор тоже добился заявленной цели – «через десять лет термин «нимфетки» будет в словарях и газетах», это из его предисловия.

Но я знаю лишь одного человека, который прочитал обе толстенные книги Сервантеса. И этот человек я.

Боюсь, так же с «Лолитой» в нынешнем веке.

Однако хорош «Лужин» с его обаятельным аутизмом, это текст, в котором автор уже обрел свою крепкую игру и еще не погрузился в упоение сложнейших комбинаций, где нам кроме фигур еще предлагают насладиться галстуком, пиджаком и блеском запонок гроссмейстера напротив, а если не нравится – с вами и говорить не о чем, партия окончена, доской хлоп.

Хорош и страшен рассказ «Облако, озеро, башня», написанный в 1937 году вскоре после бегства из нацистского Берлина.

Быть может, живой и лучший ВВ – это именно 30-е годы, до «Дара». Между Сириным и инглишем.

Вот открыл рассказ «Пильграм», ну прям хорошо. Хотя нашему пижону, аристократу, боксеру, энтомологу уж и подавно хорошо, и глубоко пофигу, что о нем пишет какой-то чувак в России 21 века.

«И в некотором смысле совершенно не важно, что утром, войдя в лавку, Элеонора увидела чемодан, а затем мужа, сидящего на полу среди рассыпанных монет, спиной к прилавку с посиневшим, кривым лицом, давно мертвого».