Рецензия Кати Марголис на просмотренный фильм

 

Я пишу эти строчки в поезде. Обыкновенной итальянской электричке. Мимо меня бегут, вздымаясь волнами, холмы, как зеленые облака спускаются на раскрытые ладони пиний, как указательные пальцы кипарисов показывают на другие облака в бездонном итальянском небе.

6-серийный фильм длиной в 6 часов, который я смотрела два дня подряд на венецианском кинофестивале, тоже заканчивается кадром в электричке. Обыкновенной амстердамской электричке, на которой я тысячу раз ездила сама, когда навещала дочку.

В кадре окна коротко стриженная современная девушка с непомерно огромным рюкзаком.

Вокзал шумит предпраздничной суетой. Скоро Рождество. Милая кассирша проверяет документы и желает девушки счастливых праздников и хорошей поездки.

Что вы, не нужно платить, эти билеты бесплатные.

Эшелон уходит ровно в полночь.
Эшелон уходит прямо в рай.
Как мечтает поскорее сволочь.
Донести, что Польша — «юденфрай!»

Не Польша. Нидерланды. Все происходит в современном Амстердаме. Каждая деталь знакома: студенты, велосипеды, университет, жаркие споры о смысле и поиски себя. Первые кадры. Писатель антифашист выступает с пламенной речью на митинге. Какие-то ребята в черных рубашках пытаются отключить ему микрофон. Девушка в джинсах — его подруга. Она внимательно вслушивается в его страстную речь. Ее зовут Этти.

Так назван и фильм.

Сегодня это имя знают во всем мире.
Я прочла за свою жизнь огромный корпус лагерной литературы, гулаговских воспоминаний, книг о Холокосте, свидетельств, дневников, мемуаров, с юности примеряя каждую судьбу на себя.

Мне всегда хотелось понять что-то о human condition и последних вещах.

Но эта книга и личность написавшей ее когда-то стала моим отдельным личным потрясением уже во взрослом возрасте.

«Я ощущаю жизнь прекрасной и чувствую себя свободной. Во мне и надо мной простираются небеса. (…) Жизнь трудна, но не страшна. Нужно научиться принимать всерьез главное в нас самих. Остальное придет само: и «работать над собой» это вовсе не болезненная форма индивидуализма <…> Я могу продолжать говорить об этом на протяжении множества страниц. Тот кусочек вечности, что мы несем в себе, может быть выражен и в одном слове, и в в десяти томах. Я счастливый человек и возношу хвалу этой жизни, да, именно хвалу, в год Господень 1942-й, н-ый год войны.»

Эти строки из дневника Этти Хиллесум, еврейской голландской девушки необыкновенного таланта, нелинейного ума и человеческой глубины, которой было наверняка предназначено стать большой писательницей и важнейшим голосом послевоенной эпохи, но которая выбрала смерть в концлагере Аушвиц, не дожив до своего 30 летия.

Да, именно выбрала— у нее была возможность бежать, была возможность избежать общей участи, и в фильме подробно рассказано обо всех обстоятельствах. Но в какой-то момент она выбирает отказ от всех своих спасительных привилегий и добровольно садится в поезд, уходящий в один конец. I can make a difference there. Она знает это. И это действительно так.

Я не буду пересказывать сюжет. Огромную часть его занимают личные поиски мятущейся и все более цельной юной души, взрослеющей от серии к серии. Она любит и любима. Она интеллектуальна, порывиста и одновременно полна пенящейся юной эротикой. Она ищет, она смеется. И она все время пишет. Если первые ее строки — это рефлексия талантливой и интеллектуальной, невротической, склонной к депрессиям и overthinking женшины, то постепенно происходит встреча ее с самой собой — с той, до которой она доросла ежедневными усилиями. Встреча с помощью психотерапевта, который в начале фильма ее кумир, а в конце уже подопечный. Он понимает с первой встречи, кто перед ним, и ее рост становится делом его жизни. Но этого он не знает . Не знает и она.

Время от времени она смотрит на себя обнаженную в зеркало в душе. И тоже не знает, что она там видит. И только мы, потомки, глядя на юную женскую фигуру на фоне душевой, понимаем эту холодящую своей неотвратимостью метафору того, что ждет ее впереди.

Окружающая жизнь в юности лишь фон, декорации собственного взросления и отражений. Амстердам ровно такой, какой всегда. Едва заметные приметы — немножко больше полиции и патрули на улицах, комендантский час: нужно успеть после вечеринки или домашнего семинара докрутить педали велосипеда до дому. Иногда заночевать у друзей. Обычная студенческом квартира. Почти все комнаты заняты другими студентами. Хозяин квартиры, пожилой, добрый, невозмутимый — ее любовник и ангел-хранитель. Но у нее много других жизней, обожающих ее мужчин, друзей и подруг.

Всё это мастерски сыграно исполнительницей роли Этти Julia Windischbauer.

Фильм тоже сделан мастерски. Этот простой до банальности прием помещения истории в современные реалии и типажи и постепенного нарастания присутствия в сначала едва заметных аномалий — примет надвигающегося и уже фактически наступившего фашизма. Всюду: в людях, в лицах, на улицах. Но до пластиковых табличек «евреям вход воспрещен», сделанных в нарочито нейтральном стиле «осторожно, идет стройка», ещё несколько серий. Ни угрожающей типографской готики, ни колючей проволоки, ни лающих овчарок в этом фильме не будет и дальше. Точнее все это будет, но совсем другими средствами.

Обыкновенный фашизм с его будничной повседневностью. Бдительный добродушный старичок очереди в аптеке:

— девушка , а Вам точно можно тут покупать?

-простите, а Вам какая разница ?

— нет, я просто за Вас беспокоюсь, чтобы не вышло неловкости. А то правила есть правила, знаете ли…

Контролер, проверяющий не только билет, но и разрешение от еврейского совета на выезд из Амстердама. Оно у нее есть. Друг детства взял ее на работу в этот совет, чтобы спасти ее от участи тех, кто толпится в его коридорах.
Этти бесконечно, до абсурда, жадно любознательна всюду.

— Откуда Вы знаете, что именно мне нужен не только билет, но и разрешение на выезд?

Контролер улыбается дружелюбно:

— Профдеформация, девушка. Я издалека вижу.

Казненные офисы с бесконечным очередями.

На одном будничная надпись «Гестапо». Туда заходят люди с бумагами. Некоторые выходят обратно.

А вот другая контора с номерками отчаянно желающих получить отсрочку… От депортации.

А на улице праздничные гирлянды. Скоро Рождество.

Это даже не зона интересов. А просто обыкновенный фашизм.

Банальное ежедневное вросшее в ткань самой жизни зло. И Never Again там не просматривается даже на горизонте.

Из всего несметного кинофестивального богатства я выбрала этот фильм неслучайно. Не только потому что я действительно очень люблю Этти, и она для меня лично много значит — это был бы скорее аргумент в обратную сторону: мало ли, что там могут наснимать. А потому что я не люблю травлю: и бойкоты израильских актеров и режиссеров при гордо развевающемся по-прежнему над главным входом на кинофестиваль рашистским триколором мне отвратительны. Притом, что моя позиция относительно деятельности израильского правительства хорошо известна: эта деятельность — а именно беспринципная война за собственное властолюбие… мне так же отвратительна, как подонки террористы из ХАМАС.

Поэтому я пошла на этот двухдневный фильм израильского режиссера. Производство: Франция.

В начале фильма режиссер Хагай Леви выступил с кратким предисловием: он посвятил премьеру жертвам войны, как он сказал, «в моем регионе»: всем погибшим в Газе, убитым 7 октября и томящимся в руках террористов заложникам.

Казалось бы, для сегодняшнего дня идеально сформулированная позиция для фильме о Холокосте. Но что-то царапнуло меня в этой речи и в первых кадрах фильма. Нет, я понимаю, что невозможно говорить обо всех войнах, что Украина далеко, что режиссер израильтянин. Царапает меня вовсе не это, а что-то другое, что я ещё не умею сформулировать. Я увижу это после. Мои глаза, не глаза другого увидят это.

В начале фильма профессор читает лекцию по литературе. Этти — студентка факультета славистики. Она думает прочесть переведенный отрывок из текста своего друга голландского писателя Клааса (именно ему она оставит свои дневники, и он потом, как и отец более юной и более известной тоже амстердамской девочки Анны Франк — посвятит остаток жизни попыткам опубликовать эти дневники. В отличие от Отто Франка , Клаасу Смелику на это потребуется несколько десятилетий: дневники Этти Хиллесум впервые вышли в 80-е и с тех пор переведены га десятки языков во всем мире), но пока Этти просто думает процитировать этот перевод в качестве упражнения по русскому языку, но в результате пишет свой текст, который зачитывает зачарованному ее талантом профессору. Камера отъезжает.

На доске строка из … Пушкина. Профессор, которого через несколько кадров уволят из университета за вольнодумство и левизну говорит, что-то о «великой литературе «на все времена, где одна строчка Пушкина стоит — уж не помню чего, но точно не слезинки ребенка.

Казалось бы — ничто не не предвещало. Но этот зачин в 2025 году болезненно царапает и застревает занозой на все два дня и все 6 серий, в которых я до последнего надеялась, что это просто клише и случайность.

Увы. Режиссер ни с того ни с сего делает мать Этти русской (хотя в реальности она еврейка — скорее всего как раз счастливо спасшаяся от погромов российской империи и поэтому оказавшейся в Голландии) . На эту роль назначается пафосная русскоязычная израильская актриса Евгения Додина, в уста которой выросший в киббутце в ультрарелигиозной семье режиссер неожиданно, но — совершенно очевидно — сознательно вкладывает всю развесистую клюкву об особых страданиях, особом пути и особой миссии русских, которая нарастает crescendo под самый конец фильма, когда Этти выходит на финишную прямую своего пути в концлагерь.

«Вы, русские, понимаете в страданиях» — неожиданно говорит ей тот самый голландец, писатель-антфашист.
Я чуть не выпала из кресла. Это последнее, что я могла ожидать в этом фильме. С каким-то маниакальным упорством на глазах у изумленной публики режиссер разве что не облачает свою героиню в лапти и вериги…

В последних кадрах, когда она собирает рюкзак перед тем, как отправиться на вокзал, она выбирает с полки, что взять с собой в свой последний путь.

Она берет Рильке (реальная Этти действительно заканчивает свой дневник цитатой из него, как впрочем, неоднократно цитирует и русских авторов и находит в них обычный особый высший мессианский смысл, который так успешно внедряется в студенческие мозги на кафедрах славистики и поныне).

Она берет Библию. Это тоже соответствует реальности. Она внеконфессиональна, и ее приход к внутренней вере становится итогом внутренних исканий своего «я».

А затем на экране происходит что-то совсем дикое.

Киношная Этти берет с полки «Идиота» Достоевского и… «словарь русского языка».

«Ну, конечно, дорогая, ты разве не знала, что словарь русского языка предмет первой необходимости в Аушвице», — сказал мне по телефону со своим (и моим) любимым английским юмором Робин, когда я позвонила ему, выбежав из кинозала и, выйдя на солнечную площадку Лидо, набрала его номер, сбивчиво объясняя, что случилось и практически рыдая — и вовсе не от его финала, не от бритой девушки с непомерно большим рюкзаком в кадре окна современной амстердамской электрички, уходящей в Вестенбок, а затем в Освенцим, а от того, что в 2025 году возможно использовать словарь русского языка как символ чистоты, жертвенности и героизма (а Этти я любила всегда особо именно за то, что она не жертва, она выбирает и верит в свободный выбор до конца в самых чудовищных обстоятельствах).

Что в 2025 году израильско-европейский режиссер на вопрос, понимает ли он, что именно весь ужас показанного в его фильме он нормализует этими последними кадрами, становясь фактически тем самым дедушкой в аптеке, кассирше на вокзале и миллионами других, сделавших зло и его мифологию нормой, улыбаясь и совершенно не понимая, о чем я, ответил да, ведь в России были тоже концлагеря и русские так страдали — и продолжил обниматься с актерами, с членами съемочной группы…

Мне даже трудно объяснить степень моего отчаяния: возможно, она была совершенно не адекватна этому маленькому эпизоду в художественном фильме. Но именно на этой детали вдруг совершенно в ином измерении не медийном, а экзистенциальном измерении стало понятно, насколько не случаен российский триколор, развевашийся сегодня в разгар российских ночных ракетных обстрелов над крышей этого кинофестиваля и как безнадежно глубоко спрут его корней, мифологии и пропаганды врос древком в эту европейскую крышу, пророс через нее и ушел не только вглубь темных кинозалов, но голов тех, кто снимает и смотрит это кино, казалось бы, ровно об обратном.

И пока в последних кадрах фильма о повседневности зла и свободе воли наряду с Библией будет фигурировать словарь русского языка, все будет повторяться, а заветная надпись финальных титров Never Again будет уплывать все дальше и дальше, подобно линии горизонта, чем больше казалось бы, мир пытается приблизиться к ней.

Но это не значит, что нужно сдаться, перестать плыть и не грести изо всех сил.

Хотя иногда они — силы — кончаются.

И тогда можно сесть на поезд и смотреть в окно обыкновенной итальянский электрички, как бегут, вздымаясь волнами, холмы, как зеленые облака пиний, кажется, качаются на раскрытых ладонях стволов, как указательные пальцы кипарисов , словно показывают тебе: вот же оно.

Смотри. Радуйся. Любуйся. Живи. Рисуй. Пиши. Люби.

Делай, что можешь и немножко больше.

Об этом же и писала Этти.

» …я ощущаю жизнь прекрасной и чувствую себя свободной. Во мне и надо мной, простираются небеса.»

И самый прекрасный город на земле отражает их каждый день по-новому.