Дмитрий Травин (28 августа)

Но невротик мне милей, чем кровопийца…

К столетию Юрия Валентиновича Трифонова (28 августа 1925 – 28 марта 1981) захотел перечитать его книги и с удивлением обнаружил, что, много лет спустя после первого прочтения, воспринимаешь их совершенно иначе.

По большому счету у Трифонова есть две ключевых темы: тема сильных отцов-революционеров и тема слабых детей-невротиков. Героями московских повестей, прославивших Юрия Валентиновича, становятся рыхлые, вялые, нездоровые сыновья, на которых не падает уже отблеск костра, зажженного отцами, прошедшими через каторги, ссылки и сражения с мировым империализмом. Сыновья эти обзавелись невротичными женами и нарожали пустоватых, эгоистичных детишек. Сыновья эти порой пытаются возродить отцов хотя бы в своих исследованиях, но оказываются неспособны даже толком написать кандидатскую диссертацию. Сыновья поглощены своими унылыми буднями, размышляют не о смене социального строя, а о деньгах, о семейных склоках, об обмене квартир, и умирают то ли в 42 года, как герой повести «Другая жизнь», то ли в 55 – как сам Трифонов.

На читателя московских повестей изливается целый поток иррациональной злобы, генерируемой их героями. Слово «эгоизм» встречается у Трифонова чаще других, но, кажется, это все же слишком простое объяснение той проблемы, которую в стране, отвергнувшей психотерапию, как порождение буржуазного строя, трудно было осознать даже наиболее умным людям. Герои Трифонова не просто эгоистичны, а невротичны: они сами страдают от своих мерзких поступков, порожденных не квартирным вопросом, а нерешенностью тех проблем бытия, которые гораздо выше, сложнее и величественнее проблем жилищного обмена.

Московские повести тяжелы, приземлены и неприятны, как всякая семейная склока. Но удивительно реалистичны. А потому Трифонов, нашедший свою уникальную тему и не побоявшийся покопаться в семейной грязи, занял свое место в ряду великих русских писателей – тех классиков, которых все почитают, но часто страшатся перечитывать. Я не побоялся и перечитал. Впечатление, полученное благодаря тому, что я постоянно изучал историю за прошедшие с момента первого прочтения десятилетия, оказалось совершенно неожиданным. Его можно выразить слегка перефразированным выражением Иосифа Бродского: но невротик мне милей, чем кровопийца. Описанные Трифоновым семейные склоки предстали в совершенно ином свете на фоне того разожженного отцами-революционерами жуткого костра, что спалил старый фрейдистско-невротический мир и по сей день еще бросает свои кровавые отблески на нынешние поколения. Герои Трифонова не стали мне милей от перечитывания, но, кажется, я сумел примириться с ними.

А главное – я обнаружил у Трифонова ту философию, с которой сам Юрий Валентинович вряд ли согласился бы, доведись нам поспорить о ней где-то в иных мирах. Кровопийцы жестоки и настолько поглощены высшими идеями, грезами, мифами, иллюзиями, утопиями, что запросто сжигают на кострах всех несогласных, а затем продолжают бросать в огонь все новые и новые жертвы, чтобы не потухало пламя, в отблесках которого они выглядят столь величественно. В какой-то момент у несчастных, чудом выживших побежденных людей возникает невротическое представление, будто кровопийцы непобедимы. Но кровопийцы рожают невротиков. И чем больше крови слабых невротиков собственного поколения им удается выпить, тем более невротичны становятся их дети. В этом, как сказал бы, наверное, Маркс, состоит закон великой исторической победы невротизма над кровожадностью.

А дальше в какой-то момент вдруг возникает оптимистическое представление, будто эпоха кровопийц осталась в прошлом. Выросшие и якобы повзрослевшие невротики приходят к власти, но остаются при этом невротиками и порождают одну за другой свои знаменитые невротические склоки, которые у нас принято интеллигентно называть неспособностью демократических политиков договориться между собой. Перечитывая Трифонова, я понял, что он отразил в московских повестях не только ужас распада личных человеческих отношений, но также ужас распада отношений социальных и политических. В «Другой жизни» у Трифонова проскакивает великая фраза: «Всякий брак – не соединение двух людей, как думают, а соединение или сшибка двух кланов, двух миров». На самом деле сшибка двух плохо притирающихся друг к другу миров – это не только брак, но любое взаимодействие двух людей в политике, экономике, социуме… даже в переполненном общественном транспорте, в очереди за дефицитным товаром или в социальных сетях.

Невротики, так легко пришедшие к власти благодаря естественной смене поколений, про…ли свое счастье именно потому, что подошли к стране, как к большой семье, в которой принято невротично вымещать личную неудовлетворенность жизнью на супругах или на детях, отвоевывая у них малогабаритное жизненное пространство. Они про…ли свое счастье поскольку считали, что, на худой конец, из распавшейся семьи можно куда-то уйти в поисках счастья нового. Они все про…ли, потому что считали, будто можно создать новую правильную семью вместо того, чтобы всеми силами искать компромиссы для сохранения единственного реального мира, в котором они оказались благодаря естественному вымиранию кровопийц.

А кровопийцы ведь не вымирают целиком, как мамонты. В разнообразных щелях, углах и подворотнях всегда есть люди, готовые вновь разрушить тот старый невротический мир, который перестает рационально реагировать на реальные вызовы своей эпохи и начинает иррационально реагировать на амбиции, стрессы и выплески эмоций жены, ребенка или партнера по политической коалиции.

Я не верю, конечно, в утопию, описанную в свое время Томасом Мором. Не верю в тот мир, где абсолютно бесстрастные люди абсолютно рационально управляют своим островом, не создавая конфликтов. Не верю в исчезновение трифоновских невротиков. Но полагаю, что, если герои московских повестей перестанут страдать по отблескам костров и попытаются хотя бы поставить под контроль свои неврозы, у них появится шанс избежать опасности быть в очередной раз сожженными.