Гасан Гусейнов. Искусство — для искусства, но художник — тоже человек

Москович объяснил все любовью отца и матери, но было еще и нечто другое. Об этом не так-то просто говорить, и сам Москович говорит об этом не прямо. Было еще нечто общее у нациста Армина и спасшегося из нацистского лагеря еврея Имо.

Первый был беззаветно предан Германии и науке. Второй — Германии и искусству. Объединяла обоих любовь к немецкому языку. Правда, не стоит забывать, что любовь к родному языку может быть еще и проявлением лени, экономным нежеланием впрягаться в сложные отношения с другими языками, которые ничуть не хуже и не лучше твоего. Единственное, что всерьез отличает твой родной язык от чужого, в том числе такого, на котором ты вроде бы без труда общаешься с другими людьми, это комфорт: так просто намного удобнее и вольготнее. Сентиментальное самодовольство иного писателя, который лебезит перед публикой, ради которой он, якобы, не оставляет своего отечества, «лишь бы не остаться без воздуха родного языка», могло бы быть самой безобидной разновидностью патриотизма. Беда в том, что из-за безобидного в личном плане сибаритства художника может опасно возрасти массовое производство этой сероводородной сущности.

Немецкий журналист Дитер Циммер поговорил об этом с Владимиром Набоковым в 1966 году.

«Die Zeit: Вы были в Германии после войны?

Набоков: Я не был в Германии с тех пор, как уехал оттуда в 1937 году.

Die Zeit: Вы планируете когда-нибудь снова приехать в Германию?

Набоков: Нет, никогда. По той же причине, по какой никогда не вернусь в Россию.

Die Zeit: По какой же?

Набоков: Пока я жив, могут жить и те бестии, которые пытали и убивали беззащитных и невинных людей. Откуда же я могу знать, какая бездна прошлого зияет за спиной как раз того моего современника, добродушного незнакомца, чью руку я спокойно пожму?

Die Zeit: После 1937 года вы жили во Франции, пока в 1940 году не бежали от немецкого вторжения в США — это было ваше второе бегство в последний момент — и решили отныне писать на английском языке. Многие авторы пытались сделать такой скачок из одного языка в другой, но немногим это удалось. Сегодня вы считаетесь одним из самых тонких англоязычных романистов. Как вам удалось добиться того, что английский язык удовлетворяет вашим требованиям?

Набоков: Хотя сам переход от одного словарного запаса к другому был мучительным, я должен сказать, что я знаю английский с детства, что я научился писать по-английски раньше, чем по-русски.

Die Zeit: Но вы скучаете по своему родному русскому языку?

Набоков: Конечно. С другой стороны, русский — это язык, на котором я разговариваю с женой и сыном, и еще в 1960 году я мог писать стихи по-русски.

Die Zeit: Правда ли, что вы переводите свою „Лолиту“ на русский язык, хотя в настоящее время нет ни малейшего намерения издать этот роман в России?

Набоков: Мой русский перевод „Лолиты“ готов уже около года. Было нелегко найти русскую машинистку, а когда я ее нашел, ей потребовалось очень много времени. Издательство Phaedra в Нью-Йорке скоро выпустит книгу, и тогда, я надеюсь, ее контрабандой провезут в Россию. Мой русский, возможно, немного заржавел, но только по сравнению с тем, что был у меня лет тридцать назад. Главная причина, по которой я взялся за эту сложную задачу, заключалась в том, что я хотел опередить дилетанта, который мог бы исказить „Лолиту“ в будущем русском переводе. Помимо ряда внутренних творческих трудностей — проблем стиля и интонации — мне пришлось справляться с иностранной атмосферой книги. Мне было очень трудно переводить технические термины, названия американских предметов быта, например, связанные с автомобилями, мотелями, одеждой. Например, в русском языке, по-видимому, нет стандартных терминов для „ветрового стекла“ или „перчаточного ящика“. Зато мне не составило большого труда передать каламбуры и литературные аллюзии, многие из которых пришлось придумывать заново».

Бардачком называли «перчаточный ящик» в России уже в самом начале 1960-х! — хотел было я прокричать собеседнику Дитера Циммера, но, оказывается, ни звук, ни текст не научили пока еще переправлять в прошлое.

Отказ от посещения стран, откуда ему пришлось бежать после 1917 и после 1938 года, Владимир Набоков в 1966 году объясняет не творческими соображениями, а моральным выбором, с писательством никак не связанным. А Мартин Москович в 2025 подвергает ревизии как раз творческий импульс своего отца и деда по материнской линии вернуться в Германию после войны.

Источник этой ревизии — террор против евреев и Израиля, национал-социалистические корни которого и попытались раскрыть интервьюеры еженедельника «Ди Цайт».

С прошлым невозможно порвать. Имо Москович так ответил жене Ренате на предложение порвать с ее отцом Армином: «Нет, это невозможно, это часть твоей истории».

В 2024 году в кинокомпании Мартина Московича Constantin сняли фильм «5 сентября» — художественный фильм о забытом уже даже в Германии убийстве палестинскими террористами 11 членов израильской сборной и одного немецкого полицейского на Олимпиаде в Мюнхене. В 1972 году Московичу было 14 лет.

«Москович: Перед Играми в Мюнхене был прием в честь израильской олимпийской делегации. Моя мать была приглашена. Некоторые люди из состава делегации пришли к нам домой. Лучший друг тогдашнего министра внутренних дел Ганса-Дитриха Геншера был нашим соседом. И, конечно, во время теракта мы сидели у телевизора и радио днем и ночью.

ZEITmagazin: Теракт на Олимпиаде был травмой. Как ваш отец это воспринял?

Москович: Для нашей семьи это был удар. Хотя после Шестидневной войны [1967 года] случались открытые проявления агрессии, вплоть до нападений на евреев и еврейские учреждения, теракт 5 сентября 1972 и неудавшееся освобождение заложников приобрели новое измерение. Надежда, что немецкие власти позволят израильтянам провести освобождение заложников, так и не сбылась, все, к несчастью, сложилось иначе.

[…]

ZEITmagazin: 7 октября что-то изменило?

Москович: 7 октября изменило все. Это было ужасное время. Я не собираюсь никуда эмигрировать и не боюсь. Но мне близки идеи сионизма. Я верю, что должно существовать еврейское государство, Израиль, безопасное убежище для евреев. Теракт 7 октября поставил под сомнение именно эту безопасность, и очень сильно.

ZEITmagazin: Часто говорят, что деятели культуры после 7 октября словно набрали воды в рот. Вы тоже так считаете?

Москович: Да, конечно. Я имею в виду, что именно в нашей отрасли, которая очень быстро реагирует, когда где-то в мире происходит несправедливость, существует странная двойная мораль, когда речь заходит о 7 октября. Я ясно почувствовал нежелание однозначно осудить терроризм и ужасные события 7 октября, потому что наготове оказался аргумент единственной жертвы — палестинцев, которым в Газе причиняют огромную несправедливость. Это правда. И я вовсе не сторонник Нетаньяху. Но тем не менее. Война в Газе, гуманитарная катастрофа там, погибшие мирные жители с обеих сторон, — все это еще больше затрудняет дискуссию в нашей стране. Для меня решающим является следующее: солидарность с Израилем не означает поддержку каждого решения израильского правительства, солидарность означает признание права Израиля на существование и на безопасности.

ZEITmagazin: Ваши коллеги не хотят обсуждать этот вопрос или они скорее молчат?

Москович: Это сложно. На самом деле, если хочешь остаться друзьями, нужно просто не затрагивать эту тему. Мы потеряли друзей из-за этого. Когда передо мной сидит человек и говорит: „Израиль на самом деле не нужен“, мне трудно найти с ним общий язык. Для меня разговор на этом заканчивается.

[…]

Москович: Искусство и мораль имеют мало общего. Я считаю, что об этом нужно постоянно напоминать. В искусстве нет моральных критериев. Иначе нельзя было бы слушать Вагнера или смотреть картины Караваджо…

ZEITmagazin: …который также был убийцей.

[…]

ZEITmagazin: Считаете ли вы, что художникам следует отводить иную роль, чем другим людям?

Москович: Я считаю, что они имеют особое значение в нашем мире. Это нельзя сравнивать, например, с начальником отдела в супермаркете. Обе эти работы важны, но я считаю, что художники нуждаются в особой защите. И то, что я могу сделать как продюсер, — это создать им максимально благоприятные условия для работы».

Вот такая получилась творческая рекурсия: чтобы справиться с шоком от событий 7 октября 2023 года, Москович как директор кинокомпании Constantin организует съемки фильма о событиях 5 сентября 1972.

Как видно, и продюсер, не только художник, имеет право противоречить сам себе.

Можно сколько угодно говорить об «искусстве для искусства» и о необходимости не путать мораль и искусство, но Владимир Набоков так никогда и не вернется ни в Германию, ни в Россию. А Мартину Московичу, чтобы хоть как-то объясниться со своими угрюмо-молчаливыми соотечественниками, пришлось толковать седьмое октября 2023 пятым сентября 1972 года.