Наталья Громова (12 августа)

Сегодня день расстрела Еврейского антифашисткого комитета (ЕАК). Это случилось 12 августа 1952 года.

Когда-то я опубликовала в фейсбуке этот рассказ Михаила Матусовского про Самуила Галкина (он, к счастью, не был расстрелян, так как был очень болен), который произвел на меня очень сильное впечатление. Сразу предупреждаю, что знаю о том, какую роль сыграл в этом процессе Ицхак Фефер. Но история эта о дружбе и милосердии, которые выше зла.

Рассказ Михаила Матусовского об арестованных Самуиле Галкине и Ицхаке Фефере.

«Я перескажу только то, что мне лично полушепотом рассказал больной Самуил Галкин, красивый человек с ровно обрамляющими его тюремного цвета лицо прямыми черными волосами, тонкий лирик, умевший в самых обычных вещах, хотя бы в осколке стекла, увидеть нечто загадочное. Вернувшись из заключения и доживая последние дни в одном из приарбатских переулков, задыхаясь, останавливаясь после двух-трех шагов и прикладываясь к пузырьку с лекарством, он рассказал мне следующее.

На одном из очередных допросов раздраженный следователь сказал Галкину: «Вот вы все отнекиваетесь, волыните и отказываетесь от предъявленных вам обвинений, а знаете ли, что ваш самый близкий друг Фефер давно уже во всем признался и, более того, заявил, что вы вместе с ним состояли в одной преступной группировке? Так что запираться, Галкин, совсем неразумно,— и, неожиданно перейдя с «вы» на «ты», добавил: — Поставь лучше свою фамилию вот тут внизу бумажки и можешь идти отдыхать в камеру». Но Самуил Галкин, несмотря на то, что был мягким, доверчивым и провалялся несколько месяцев с инфарктом на железной койке в тюремной больнице, и на этот раз отказался подписывать лист допроса. Тогда следователь, уже не стараясь сдерживать свое раздражение, крикнул: «Ты думаешь, что я беру тебя на пушку, расколоть хочу? Ну что ж, если требуется очная ставка, мы сейчас ее устроим». Он нажал кнопку звонка, притаившегося где-то под крышкой стола, и бросил часовому. «Введите заключенного Фефера». И в кабинет вошел Ицык Фефер.

«Гражданин Фефер,— спокойно спросил следователь, заранее уверенный в ответе,— вы подтверждаете показания, данные вами на прошлом допросе, что вы и бывший ваш друг Самуил Галкин были связаны с контрреволюционной организацией «Джойнт»?» И Фефер, опустив голову, глядя куда-то в пол, вернее даже, никуда не глядя, глухо ответил: «Да».— «Не стесняйтесь, не стесняйтесь, говорите громче. Вы подтверждаете что заключенный получал деньги от вышеназванной организации и сообщал через вас сведения секретного характера?» Фефер снова, не поднимая глаз, пробормотал еле слышное: «Да». Как учитель, довольный ответами своего вымуштрованного ученика-пятерочника, следователь потер руки и заключил: «Ну вот, видишь, а ты не верил. А теперь сам лишил себя добровольного признания вины. Можете увести Фефера!».

Сознавая, что это, может быть, в последний раз в его жизни, Галкин решился взглянуть на своего друга. Он увидел такого несчастного и жалкого, такого растоптанного и уничтоженного человека, что даже не мог презирать его, хотя и хорошо понимал, что одним своим словом «да» тот предопределил всю его дальнейшую судьбу. Истощенный и запуганный, с черными печатями у глаз и кровоподтеками на восковой лысине, он был уже совсем другим человеком, только отдаленно похожим на Фефера, только носившим его имя. И тут Галкин, заранее прощая его за все, что он сделал ему и сделает еще, снимая с него вину, подошел и поцеловал Фефера. Какими собачьими, виноватыми, только на миг оживившимися глазами поглядел на него его друг. Они были сейчас выше всего, выше неправедного суда, выше власти, готовой расправиться с ними в любую минуту, выше самой жизни, которой они нисколько, уже нисколько, не дорожили. Конвоир не ждал такого оборота дела, он сперва опешил, а потом засуетился, испугался, что на глазах у начальства допустил оплошность, и стал подталкивать заключенного к двери.

За достоверность рассказа я ручаюсь, так как слышал его на Гоголевском бульваре, недалеко от метро «Кропоткинская» от одного из трех участников этой сцены, если не считать четвертым конвоира».

От себя добавлю, что это был уникальный процесс; почти все арестованные на суде отказались от своих показаний, выбитых под пытками. Все они показали, что их заставляли клеветать друг на друга. Это привело к тому, что даже Фефер был вынужден отказаться почти от всех своих показаний, на которых строился весь процесс Антифашистского комитета. Процесс стремительно разваливался и только настойчивое требование Сталина привело всех к гибели. Всех расстреляли всего за несколько месяцев до его смерти. Еще немного и они бы остались живы. Они мужественно вели себя и старики, и больные поэты, писатели, ученые, журналисты.

О Галкине говорили, что он был очень красив в молодости, его даже называли принц Гамлет. В лагере со слабым сердцем он непременно погиб, но его сделал фельдшером минский доктор Рубинчик, который тоже сидел.

Есть еще история про Ахматову.

«Когда они встретились после его освобождения из лагеря, она ему сказала: «Кто-то мне прочел замечательное лагерное стихотворение о подушке. Сколько талантов пропало в лагерях». Галкин засмеялся. Это было его стихотворение О бархатной диванной подушке, которую удалось утащить из дома»

Стихотворение «Подушка» в переводе Владимира Мощенко, написанное в лагере Абезь в 1951 году, где Самуил Галкин сидел вместе с Николаем Пуниным и Львом Карсавиным. Удивительное соседство!

Подушку раскромсал вконец.
Чехольчик плюшевый не трогай.
Вот сердце – тут ищи, слепец,
Идёшь неверною дорогой.
Ты думаешь: в подушке – нож?
Живу по своему закону.
Чуть шевельнусь – в меня стрельнёшь.
А я тебя вовек не трону.
Ты перья вытряс, а вот их,
Вот этих крыльев не заметил.
Лечу я из тисков твоих
Туда, где мир широк и светел.
А возвращаюсь я сюда –
И не могу сказать словами,
Какая страшная беда
Стряслась в стране со всеми нами.
Надежда теплится едва.
В руках у смерти мы – игрушки.
От горя никнет голова
К соломенной худой подушке.
А та подушечка со мной
Скитается по белу свету,
Хоть дом покинул я родной,
Куда назад тропинки нету.
Ты видишь – русый волосок
И чёрный? Сохранились оба.
Я был в те дни не одинок,
Не знал, как убивает злоба.
Подушечка – всё та же быль.
Такое снится мне. Такое…
Ты видишь: солнечная пыль –
Как символ мира и покоя!

Абезь, 1951