Наталья Громова. Про Эйхенбаума

 

Прочитав мемуары Лидии Жуковой, я наткнулась на один удивительный эпизод, связанный с Борисом Эйхенбаумом и его любимой внучкой Лизой. Чтобы объяснить, что в этом фрагменте меня по-настоящему поразило, нужно сначала рассказать немного о самом Борисе Михайловиче — тем более, что говорить о нём необходимо как можно больше и чаще.

Жизнь Эйхенбаума была по-настоящему трагичной. Его травили в Пушкинском доме за «формализм» — с особым остервенением. Но самое страшное заключалось не только в этом. Самое страшное — это утраты, одна за другой, с которыми ему пришлось жить. На фронте, под Сталинградом, погиб его сын — музыкант. Во время блокады умер его зять, муж дочери Ольги, а вскоре — и их дочь Таня.

Лидия Жукова писала в мемуарной книге «Эпилоги». «Муж Оли, старшей дочери, умер в блокаду. В последнюю ночь он все просил принести ему попить, а она не смогла, не было сил. И потом всю жизнь вспоминала: не дала последнего глотка умирающему… У нее были две дочери. Крошечная Таня блокады тоже не пережила. Смертью своей она спасла жизнь своей сестре Лизке. Ольга обязана была сдать Танину продовольственную карточку куда надо, но она соврала, что карточку потеряла. И Лизка получала какое-то время танины куски сахара, и ложечкой больше манки, и еще что-то. И выжила! После смерти Раисы Борисовны, это было уже после войны — они зажили втроем:” дед, Ольга и Лиза».

2 декабря 1946 года внезапно, вернувшись с улицы, умерла его жена Раиса Борисовна Эйхенбаум.

Удары сыпались на Эйхенбаума один за другим. Когда-то в письме к Шкловскому он признавался: «В жизни, кроме труда и сна — ничего не осталось. Без Толстого я бы, вероятно, помер. Он у меня вроде любовницы».

Существует предположение, что именно следующий тяжелый инфаркт, который пережил Эйхенбаум в феврале 1949, года спас его от ареста.

Ольга Михайловна Фрейденберг записывала хроники того ужасного времени.

6 апреля 1949. «По всей стране идут еврейские погромы, но в “культурной” форме: кровь тела заменяется кровью сердца. Подвергают опозориванью деятелей культуры, у которых еврейские фамилии. Вчера и позавчера прошли погромы на нашем факультете. Нужно видеть “обстановку”: группы студентов снуют, роются в трудах профессоров-евреев, подслушивают частные разговоры, шепчутся по углам. Их деловая спешка проходит на наших глазах.

В начале чистки произошла Ходынка. Толпы, тысячи студентов в жажде хлеба и зрелищ осадили большой зал заседанья. Выломали двери, разбили стекла. Озверев, не помня себя, они ломились в погоне за зрелищем моральной казни. Мне сделалось дурно, и меня увезли домой» .

23 июня 1949 года. Эйхенбаум писал Шкловскому:

«…Живу пока тем, что продали рояль….У меня пока нет никакой оплачиваемой работы — выключен совершенно.
Итак, я — веселый нищий. Веселый — потому что сижу спокойно дома, не бываю на заседаниях, не вижу подлецов, не устаю и не пишу».

«Внучка, — писала Лидия Жукова, — для Эйхенбаума была божеством. — Лизка, Лизка, Лизка… Ей не было еще и шестнадцати, когда появился женатый соблазнитель, не успевший до конца разобраться в своих чувствах. Кажется, это был единственный раз в жизни, когда Эйхенбаум, совершенно разъяренный, гнал этого кабальеро с лестницы. Вопреки всяким модным веяниям, ’’свободе чувств” и прочим атрибутам уже наступающей сексуальной революции! Он старомодно гнал и гнал лизкиного поклонника, и грозил ему, и кричал, и был в исступлении. А поклонник этот был много лет его приятелем».

И вот, прочтя этот мемуар, я вдруг поняла, что мне напоминает эта история с «дедом» и внучкой.

Конечно же, финал фильма Авербаха «Монолог». И, хотя фильм был снят по сценарию московского сценариста Евгения Габриловича, в нем все напоминает Ленинград и эту историю, которая не могла остаться неизвестной. Когда Неелова-внучка кричит на обожающего ее деда-Глузского, я почему-то вижу Эйхенбаума. И то, как они потом примиряются. И она ему говорит: «Прости, дед». Но, может, это лишь мираж.

Все же знают, что Лиза вышла потом за Олега Даля, который преклонялся перед Эйхенбаумом, хотя его и не застал.

Борис Эйхенбаум умер на вечере скетчей давнего приятеля Анатолия Мариенгофа, который уговорил его туда пойти. Прямо в зале в первом ряду. Это было в конце 1959 года.