ИРИНА ЕВСА / ЛЕОНИД ГРИГОРЬЯН / МИХАИЛ ЮДОВСКИЙ

Ирина Евса

Пропеты вокзальные стансы, и через десяток минут
названья заснеженных станций в ночи воспаленно мигнут.
И вздрогну: подсвеченный робко, в заплатах малиновых штор
фасад — словно память, по кнопкам блуждая, нажала повтор.

…Там фоном — заставка заката. Ангина, а может быть, грипп.
И в банке — похожий на ската — лечебный подрагивал гриб.
Как нежно укутывал пледом, термометр совал ледяной
под мышку, бессонным полпредом добра нависал надо мной.

Ветшала зима солевая. От жара стучало в висках.
Шуршала, ступни согревая, сухая горчица в носках.
Но жизнь прояснялась, белела, покой придавала чертам.
Вскипала, пока я болела, стихала, пока он читал

о том, как влюбленный поручик загнал на рассвете коня…
Стряхни, бессловесный попутчик, дремоту, спроси у меня,
когда откупились бореи грачами над крышами дач
и кто исцелился быстрее: больной или все-таки врач?
И если, как прежде, маячит сквозь ели малиновый свет —
зачем этот всадник не скачет вечернему поезду вслед?

Леонид Григорьян. ФИАСКО

Слышишь, тебя зовут? — Значит, пришла пора.
Кто-то тебя извлёк, будто реликт спецхрана.
А на помосте всё те же тычутся тенора,
Тучные баритоны, крашеные сопрано.

В этой блудливой толпе нет ничего твоего.
В этом тексте ты вроде ляпсуса-опечатки.
Но почему-то затянут в шумное торжество
Нерасчленённой массы, пустопорожней клетчатки.

Сделаешь робкий шаг лестницей без перил
И, отстранив попутно конферансье-шалопая,
«Ну и так далее», — скажешь, как Хлебников говорил,
Речь свою обрывая и в темноту отступая.

Михаил Юдовский

А потом, запирая двери,
я проделывал сотни миль
то с тобою, друг Гекльберри,
то с тобою, приятель Тиль.

Я прошагивал все границы,
каждый выдох, и вдох, и миг,
перелистывая страницы
бесконечно любимых книг.

Я их чувствовал всею кожей,
каждой клеточкой бытия.
Подождите меня — похоже,
засиделся на месте я.

Мы такие смешные звери,
нам ещё не пора в утиль.
Так и странствуем, Гекльберри.
Так и бродим по свету, Тиль.

12.07.2025