Блажени изгнани правды ради: яко тех есть Царствие Небесное
Мф. 9:5

Если тебе дадут линованную бумагу-
пиши поперёк.
Хуан Рамон Хименес

Вяткин, вышедший на тропу войны с Солженицыным и его Архипелагаом

 Вот эта чудь белоглазая по имени — Дмитрий Вяткин, по должности чиновничьей — депутат Думы и первый заместитель фракции «Единой России», объявил в конце  января «Городу и миру», что пришла пора менять образцы русской словесности, на которых воспитывается новое поколение российских школьников.

Ну, если коротко, то «Молодую гвардию»  и «Как закалялась сталь» вернуть взад, в курс школьной программы по литературе, а «Архипелаг Гулаг» Солженицына, наоборот… того, изъять, как «не прошедший испытания временем».  

«Как показал исторический анализ «Архипелага ГУЛАГа», который пока еще не убрали, а я думаю, недолго осталось ему находиться в школьных программах, многие факты Александром Исаевичем были высосаны из пальца, придуманы. Историки проверяли все факты. Была попытка получить за это премию — за то, что он вымарал в грязи свою собственную Родину», — косноязычно развил свою убогую мысль Вяткин, счастливо не ведущий, что это была не «попытка», а грандиозное мировое признание. Нобеля по литературе Солжу присудили в 1970-ом, а получил он его в 1974-ом, после изгнания его из страны тогдашними «вяткиными».

Ну, а максима Чаадаева, «Я предпочитаю бичевать свою родину, предпочитаю огорчать ее,…только бы ее не обманывать», которой всю жизнь неукоснительно следовал Александр Исаевич, выше умственных возможностей тех, кто смеет обвинять его, первоклассного историка, во лжи и подтасовке фактов.

Мог ли думский чиновник озвучить эту подлую клевету на величайшего русского писателя, публициста и мыслителя 20-го века, не согласовав повесточку с ВВП, единовластным на сегодня правителем России? Очень сомнительно, если вспомнить, что в 2010-ом именно с подачи ВВП и вошло в школьный курс литературы специальное сокращенное издание «Архипелага» для школьников, подготовленное вдовой писателя Натальей Солженицыной. До этого он был представлен в российской школе лишь рассказами «Матренин двор» и «Один день Ивана Денисовича», до которых, судя по всему, вскорости тоже доберутся шаловливые ручонки думского уебка.

Как вдова Солженицына может оставаться там, где имя ее великого мужа полощут в грязи убогие «вяткины»?

В середине 60-х, когда набирала обороты хорошо организованная травля «литературного власовца Солженицына», в знаменитом своем письме «Прорыв немоты», самиздатом молниеносно разнесенным по обеим столицам, Лидия Корнеевна Чуковская писала:

«В наших газетах Солженицына объявили предателем. Он и в самом деле… предал гласности историю гибели миллионов, рассказал с конкретными фактами, свидетельствами и биографиями в руках историю, которую обязан знать наизусть каждый, но которую власть по непостижимым причинам изо всех сил пытается предать забвению… Солженицын — человек-предание, человек-легенда — снова прорвал блокаду немоты; вернул совершившемуся — реальность, множеству жертв и судеб — имя, и главное — событиям их истинный вес и поучительный смысл».

В конце 60-х, начале 70-х, все три поколения семьи Чуковских, помогали Солженицыну, как могли опекали его. «Дед» — Корней Иванович, давал ему, гонимому и бездомному, приют и в своем переделкинском доме и в квартире на Тверской. Дочь Лидия писала отрытые письма в его защиту, подвергая себя длительной опале. Внучка Люша, Елена Цезаревна Чуковская, будучи ученым-химиком, по вечерам, рискуя жизнью, становилась начальником его подпольного штаба «невидимок». Через ее верные руки бывшие зеки передавали «своему» писателю бесценные документальные свидетельства, положенные в основу его главной книги. Всем им он воздаст потом в прологе к ней:

«Эту книгу непосильно было бы создать одному человеку. Кроме всего, что я сам вынес с Архипелага… материал для этой книги дали мне в рассказах, воспоминаниях и письмах [перечень из 227 имен]. Я не выражаю им здесь личной признательности: это наш общий дружный памятник всем замученным и убитым».

Этот трехтомник должен прочесть каждый. И детям загрузить в тот гаджет и на том языке, на  котором они в состоянии ее прочесть. 

Но что за дело белоглазому Вяткину до всех безвинно замученных и убиенных, если он, не только что сам трехтомник Архипелага никогда не осилил, а и пролог-то к нему в глаза не видел? Потому так легко и несет пургу про «историков, проверивших все факты»…

«Ненавистная моя родина!

Нет постыдней твоих ночей.

Как тебе везло На юродивых,

На холопов и палачей!

Как плодила ты верноподданных,

Как усердна была, губя Тех —

некупленных и непроданных,

Осуждённых любить тебя!»

За эти стихи Ирина Ратушинская, кажется, единственная в мире поэт-каторжанка, пошла в 77-ом в мордовские лагеря.  О Солженицыне кто-то скажет, что в Америке, как и в Швейцарии, «благополучного изгнанья он снова чувствует покров». Скажет тот, кто не знает, как неизбывно и мучительно был он «осужден любить ненавистную свою родину», вдали от которой пребывал не по своей воле, и на благо которой всю жизнь каторжно трудится  за письменным столом, оставляя себе время лишь на еду и сон.  Живя на чужбине, все громадные гонорары и роялти от продаж «Архипелага» писатель переводит в Фонд Солженицына, откуда потом они тайно передавались в СССР в помощь политическим заключенным и их бедствующим семьям.

Здесь мне хочется взять короткую сентиментальную паузу. В 1990–ом я жила в Риме, запланированной остановке на пути эмиграции в Америку во время массового исхода евреев из России.  Помню, как почтальон принес бандероль на мое в обертке из грубой коричневой бумаги с печатями ленинградского Главпочтамта…И как нетерпеливо разорвав ее, я извлекла наружу до боли знакомый томик «Нового Мира» в блекло-голубой обложке … А там на странице «Содержание» невыносимо ярко, как вспышкой, ударило в глаза строчкой: «Архипелаг ГУЛАГ, Александр Солженицын».

Бандероль с «Новым Миром», зная, как долго я ждала этой публикации, прислал мне в Рим мой старинный питерский приятель. Тогда, 30 лет назад, мы с ним идиотически-наивно верили, что как только страна прочтет смертельный приговор советской власти, который мы безошибочно разглядели в Архипелаге, «истина дойдет до очагов», и Россия начнет свой победоносный путь к новой свободной жизни, к счастью и буржуазному благополучию. Получалось, что я разминулась с этим поворотно-судьбоносным  моментом всего на каких-то полгода…

А вот еще одно личное воспоминание по касательной связанное с Архипелагом.  Уже живя в Сан-Франциско, я прочла у Елены Цезаревны Чуковской об известной мне по солженицынскому «Теленку» Елизавете Воронянской, что «…она была человеком восторженным, экзальтированным, очень немолодым, ей было уже хорошо  за 70.  Она тяжело болела, с трудом ходила, жила в коммунальной квартире в районе  Лиговки  в каком-то достоевском тёмном доме. Там у неё была комнатка рядом с кухней…».

Эта женщина с 60-х годов была преданнейшей помощницей Солженицына, его личной машинисткой, и что еще более важно, – хранительницей одной из копий ею же перепечатанного «Архипелага». В «Бодался теленок с дубом» Солженицын рассказывает поразительную историю о ней. Получив от него приказ уничтожить зарытый ею в лесу экземпляр «Архипелага», она отчиталась ему в красочных деталях, как вырыла рукопись и сожгла ее на костре. На самом деле у бедной женщины не поднялась на это рука, что немногим позже и сгубило ее. В августе 1973-го, после пятидневного допроса в советском Гестапо, (читай – КГБ), не выдержав давления, которому ее, немощную, там подвергали, несчастная старуха сломалась и раскрыла упырям, где зарыта рукопись «Архипелага». Вернувшись домой, она, не простив себе предательства боготворимого ею человека и его книги, повесилась в той самой «комнатке, рядом с кухней», став, фактически, самой последней жертвой системы Гулага.  Именно и только после этого, понимая, что книга его попала в лапы ГБ, Солженицын дал разрешение печатать роман на Западе.

Я с трудом разыскала адрес коммуналки.  Роменская, дом 4, кв. 42. Оказалось, что в поздних  80-х,  ни о чем не подозревая, я каждый день ходила на работу мимо дома, хранившего страшную память об этой женщине и книге, из-за которой она погибла.  Мне захотелось увидеть эту комнатку, а может быть и разузнать о Елизавете Денисовне, ставшей, фактически, самой последней жертвой Архипелага по имени ГУЛАГ,  у еще помнящих ее соседей, но, противу ожидания, они обошлись со мной довольно бесцеремонно. Не выслушав до конца мою историю, просто выставили меня за дверь – «никакая Елизавета здесь не живет, и никаких гулаков мы не знаем». Несмотря на печальный итог моих поисков, продолжаю свято верить в вечную силу правдивого слова, в очищающую силу рукописей, которые «не горят».

…С 1974-го Солженицын изгнанником  живет в Цюрихе, куда вся европейская политическая и художественно-интеллектуальная элита едет к нему на поклон. Гости, по 10-12 человек в день изнуряют его силы, не  дают остаться наедине с новым его детищем  «Красным Колесом», уже доведенным от замысла до  первых глав книги.

От предсказанной Ахматовой мировой славы, столь во все времена вожделенной человеками, он бежит на край земли, в вермонтские леса в предместье крошечного городка Кавендаш.  Там всего полторы тысячи жителей, и по личной просьбе Солженицына они не должны давать его адрес никому из приезжих гостей. За долгие 18 лет, что он прожил в этом медвежьем углу, эта его просьба ни разу не была нарушена, а сам он заслужил у мира прозвище «вермонтского затворника».  Гостей, между тем, наезжало не мало, но дом его по наитию находили единицы. Он сам работал вне Кавендаша только однажды —  в русском эмигрантском архиве Института Гувера.  Это тут у нас неподалеку от Сан-Франциско, в башне, рядом с главным корпусом  Стэндфордского  Университета.  Когда мне приходится наезжать туда с экскурсией для наиболее продвинутых из моих гостей, я всегда говорю им, входя в башню, что эту дверь каждый день на протяжении долгих двух месяцев открывал Александр Исаевич Солженицын. В Кавендаше открыт музей Солженицына, так как событий большего масштаба, чем его пребывание там, у местных жителей не случилось, и, наверное, уже не случится…

В 1990 Солженицыну возвращают гражданство. Кстати, американского гражданства у него никогда не было, поскольку, не теряя веру вернуться в обновленную Россию, он за ним никогда не обращался. В том же году, еще в Вермонте, он пишет и публикует в России скандально знаменитое эссе «Как нам обустроить Россию», за которое его до сих пор на все лады клянут лжепророком, реакционером, русским государственником, шовинистом, монархистом… you name it.  В коротком очерке не место обсуждать положения геополитической, экономической, религиозной  и этической программы развития России, стоящей за этим грандиозным по замаху и притязаниям проекте. Придется ограничиться тем, что напомнить его прекрасный и все еще (God forbid!) могущий сбыться зачин:

«Часы коммунизма — свое отбили.
Но бетонная постройка его еще не рухнула.
И как бы нам, вместо освобождения,
не расплющиться под его обломками.»

Нельзя не привести ответ Солженицына, жившего тогда в Москве,  на вопрос своего швейцарского адвоката, печатать ли Архипелаг, если власти попытаются шантажировать его угрозой безопасности троих его малолетних детей, он из Москвы ответил: «Печатать. Ведь жизнь моих троих не дороже же жизни тех десятков миллионов, которые отняты до сих пор не разоблаченным до конца режимом.»

Не будем задаваться вопросом, способны ли на такую сверхчеловеческую жертвенность думско-кремлевские «вяткины». Да что, вяткины! А мы, каждый из нас, разве способны на столь великий, идущий противу всех наших врожденных инстинктов поступок? Воистину, «больши сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя…»

Все это не помешало тем, кто в конце 90-х кичился своей легкой оппозиционной фрондой, впрочем, вполне безопасной в позднее пост-советское время, не скрывать своего презрения к нему, когда он после 20-летнего изгнания вернулся в Россию. Его, сидельника и мученика, обвиняли в холопском служении власти, в мракобесии и шовинизме. Глупцы, они надеялись, что, вернувшись в новую Россию, он немедля прибьется к их либеральной тусовке, и неколебимым авторитетом своего имени усилит ее влияние на российское общество.

А он повел себя дерзко, впрочем, вполне по солженицынски. Ни к каким стаям, разумеется, не примкнул, и, о ужас! — не только не гнушался принимать награды из рук Президента, но дошел и до того, что пару раз его самого принимал у себя дома в Троице-Лыково. Кстати, на одном из этих приемов, именно, по поводу «романов из школьной программы», ВВП внимал советам Солжа, как прилежный ученик внимает словам любимого учителя. Видимо, в то время правитель всея Руси, еще не успевший окостенеть от возложенных на него властных полномочий, вполне осознавал величие старца, незадолго до смерти поверившего в то, что деяния ВВП идут на благо России (а в конце «нулевых» так и было). Оттого и принявшего и награду из его рук, и его самого в своем доме.

Что бы он, в жилах которого текла и русская и украинская кровь, сказал сегодня, видя, как безжалостно уничтожают друг друга два славянских народа с почти неотличимым ДНК? Кто знает, может быть, верно ощущая эту братоубийственную войну гражданской, повторил бы вслед за Волошиным:

И там, и здесь между рядами
Звучит один и тот же глас:
— «Кто не за нас — тот против нас!
Нет безразличных: правда с нами!»

А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.

Солженицын никогда не ждал, когда «правильные» идеи станут достоянием массового сознания. Он сам продуцировал эти идеи. Он говорил горькую правду своему народу как бы «на опережение», невзирая на то, что в те времена ни одурманенный властью народ, ни сама дряхлеющая власть, никаким образом не могли бы проникнуться, к примеру, его концепцией геополитического самоограничения.

Вот что писал будущий «шовинист» Солженицын в далеких 70-х: «Перестав пригребать державною рукой соседей, желающих жить вольно и сами по себе, — обратим свое национальное и государственное усердие на неосвоенные пространства Северо-Востока, чья пустынность уже нетерпима становится для соседей по нынешней плотности земной жизни. <…> Это будет означать, что Россия предпримет решительный выбор САМООГРАНИЧЕНИЯ, выбор вглубь, а не вширь, внутрь, а не вовне; всё развитие своё — национальное, общественное, воспитательное, семейное и личное развитие граждан, направит к расцвету внутреннему, а не внешнему. Это не значит, что мы закроемся в себе уже навек. То и не соответствовало бы общительному русскому характеру. Когда мы выздоровеем и устроим свой дом, мы, несомненно, еще сумеем и захотим помочь народам бедным и отсталым. Но — не по политической корысти: не для того, чтоб они жили по-нашему или служили нам.»

А вот еще пример. В 1992-ом Ельцин впервые в качестве Президента России приезжает в Америку. Из гостиницы он немедленно звонит «вермонтскому затворнику» с вопросом остро стоящем тогда перед Россией. Нужно ли отдавать Японии Курильские острова? Ответ оказался довольно неожиданным для человека с репутацией «русского националиста»: «Я изучил всю историю островов с ХII века. Не наши это, Борис Николаевич, острова. Нужно отдать. Но дорого…»

Сегодня за такие призывы к территориальному самоограничению можно не только иноагента схлопотать, а и кое-что похуже…

Изгнанный из «Империи Зла» за правду, бесстрашно брошенную в лицо преступной коммунистической власти и порабощенному ею народу, он не перестал, и оказавшись на Западе, высказывать ее гражданскому обществу свободного мира. По этой причине кумиром левой западной интеллигенции он тоже оставался сравнительно недолго.

8 июня 1978-года он был приглашен в качестве главного спикера на Ассамблею выпускников Гарварда. Актовая Речь Солженицына, и по глубинному смыслу и лингвистически – ослепительна. Этот шедевр «страстной публицистики» безошибочно изобличает в нем истинного «гения века». Прочтите ее целиком просто for your reading pleasure, и вы увидите, что в ней он бесстрашно идет наперекор либеральному западному мейнстриму, подвергнув убийственному анализу все и каждый из, казалось бы, незыблемых его столпов: Права человека, Пацифизм, Свобода прессы, Свобода слова, и прочее.

Нынче Гарвард такой ошибки не повторил бы. Приглашенных спикеров, из тех, что «пишут поперек линованной бумаги», здесь давно уже не случается. А все больше записные демагоги, хотя и со званиями, которые ничем, кроме трескучей псевдо-либеральной риторики с юношеством поделиться не могут. Беспечные западные люди, в особенности молодые, чье сознание со школьных лет изувечено постулатами морального релятивизма вкупе с диктатом политкорректности, перестали отличать добро и зло. Не подозревая о сбывшемся пророчестве, что «фашисты будущего будут называть себя антифашистами», они видят (если сами не участвуют) в членах Антифы, крушащих головы своих оппонентов велосипедными цепями, борцов с фашизмом (насаждаемого, разумеется, Трампом).

В 1978 году Александр Исаевич был в зените своей планетарной славы. После гарвардской речи западная либеральная интеллигенция, справедливо заподозрив в нем чужака, сначала осторожно, а потом все смелее, стала, что называется, call him names, дойдя до «воинственного реакционера», «обскуранта», и, даже, до «будущего православного аятоллы». Возможно, не последнюю роль сыграл тут и полувоенный френч Солженицына, в который он, по ему одному известной причине, облачался в особо торжественных случаях. Так или иначе, но роман его с западной интеллигенцией закончился. Вместо того, чтобы прислушаться к его трудно оспоримым доводам относительно природы демократии, пожирающей во все более левеющем либеральном обществе самое себя, его просто перестали звать на подобные мероприятия.

Так что, евангельское «изгнанные за правду» в эпиграфе, это не просто о нем. Это о нем – дважды. А теперь, кажется, уже и трижды. Ведь похоже на то, что Родина-мать в который уже раз обратила к нему злобное лицо мачехи.

Но Солженицын был из тех, кто невзирая ни на что, был «осужден» неизбывно и мучительно «любить ненавистную свою родину».

Как нам всем не хватает сегодня его голоса, сурово-бескомпромиссного и страстного, как у ветхозаветных пророков, и при этом, все равно — любящего.

Кода-то он учил нас как бороться с режимом, не выходя на площадь, а только неучастием во лжи, во всеобщем обмане, на котором этот режим держался. Он писал — и слово его меняло сознание миллионов. Разящим своим словом он внушал действенное отвращение к существующему порядку вещей. Ко лжи, лицемерию, предательству, беспринципности. К миру узаконенного абсурда, в котором мы жили. Роль его в падении «Империи Зла» — огромна. Власти ненавидели его люто и также люто боялись. В КГБ был создан целый отдел по борьбе с Солженицыным.

Несколько десятков упырей с подслушивающей аппаратурой, осведомителями, секретными инструкциями ЦК – и один, ничем, кроме правды не защищенный, пятидесятилетний человек, у которого не было ни машины, ни стоящей за ним группы или организации, не было даже московской прописки. Кроме него, так ненавидели и так боялись только Герцена, чью великую традицию довелось ему развить и продолжить в 20-ом веке. За распространение и даже хранение Архипелага давали срока. Но был ли в вашем окружении хоть кто-то, кто не «хранил» и не «распространял» фотокопию этой взрывоопасной книги? Как величайшую драгоценность передавали мы ее из-рук в руки, на двое-трое бессонных суток, с четким указанием, какому именно счастливчику передать ее по прочтении.

Сестры по несчастью, две великих печальницы, Лидия Корнеевна Чуковская и Анна Андреевна Ахматова боготворили «Исаича» еще с начала 60-х, с момента прочтения в рукописи «Ивана Денисовича».

Жена, мать троих его сыновей, и верная помощница в его трудах, Наталья Солженицына

Облик его менялся с годами таким чудесным образом, что из бесстрашного викинга преобразился к глубокой старости в отмеченный высшей духовной красотой лик праведника. Доведись Ахматовой встретиться с ним в его последние годы, она сказала бы, что так Господь метит своих верных.

Он с младых лет сознавал высокое свое предназначение и жил так, чтобы оправдать его. В лагере (Степлаге в Северном Казахстане), где его держали на общих работах, его прооперировали по поводу редчайшего и случайно обнаруженного вида рака. Он выжил. Через год, в 53-ом уже в ссылке у него обнаружили раковую опухоль в желудке.

Врачи, тоже ссыльные, дали ему три недели. Дальше передаем слово самому Солженицыну: «Однако я не умер. При моей безнадежно запущенной остро-злокачественной опухоли это было Божье Чудо, я никак иначе это не понимал. Вся возвращенная мне жизнь с тех пор — не моя в полном смысле, она имеет вложенную цель». Окончательно уверившись в волю хранящего его провидения, он начал составлять, собирать по крупицам свою главную книгу, которую, переведенную более чем на 40 языков, прочтет потом весь мир. Прочтет и содрогнется колоссальным масштабам советской лагерной системы, перемоловшей десятки миллионов жизней, которые, наконец-то, обрели голос на страницах Архипелага. Поразительная история его излечений от неизлечимой тогда болезни доказывает, что книгу эту курировали силы не совсем земного происхождения. И не напиши он кроме нее более ни одной строки, он до конца исполнил бы свое земное предназначение.

И вот это свидетельство, пропитанное кровью и предсмертными стонами миллионов государственных рабов – узников ГУЛАГа, а кроме того, ослепительный образец русской прозы, хотят изъять из списка необходимых юношеству книг. Хотя сегодня, на фоне неописуемой трагедии, вызванной братоубийственной войной, этот факт может показаться сущим пустяком, на который неловко обращать внимание поглощенных сводками с фронта людей.

На самом же деле, для России, подлый акт изъятия Солжа из школьных программ – очевидная точка поворота назад, в темное и стыдное прошлое.

Александр Исаевич Солженицын, высшее национальное достояние России, оставил своему народу, да и всему человечеству, грозное предупреждение о том, как легко в 20-ом веке государство  с конституцией, армией правоведов, и «высокоморальным кодексом советского человека», смогло на полвека поработить свой народ.

Но это не только попытка осмыслить факты, сделавшие реальностью дантовый ад государственного террора на территории от океана до океана. Это еще и практическая инструкция, как, невзирая на сладкую ложь о грядущем счастливом будущем, разглядеть в действиях властей то преднамеренное злодейство, которое рано или поздно коснется и тебя лично. Поэтому, сопротивление этим действиям нужно оказывать немедленно, пока «рот твой не заткнут», и контроль преступной власти над своими поданными еще не сделался тотальным.

Незабываемым отрывком о «женщине, обхватившей фонарный столб», из первой части Архипелага, глава «Арест», мы и закончим этот затянувшийся комментарий на изъятие этой самой нужной сегодня и школьникам и их родителям книги. И на Украине ничуть не меньше, чем в России.

«…И рот ваш не заткнут. И вам  можно и непременно надо было бы КРИЧАТЬ! Кричать, что вы арестованы! что переодетые злодеи ловят людей! что хватают по ложным доносам! что идет  глухая расправа над миллионами! И слыша такие выкрики много раз на день и во всех частях города, может быть сограждане наши ощетинились бы?

В 1927-м, когда покорность еще не настолько размягчила наши мозги, на Серпуховской площади днем два чекиста пытались арестовать женщину. Она обхватила фонарный столб, стала кричать, не даваться. Собралась толпа. Расторопные эти ребята сразу смутились. Они не могут работать при свете общества. Они сели в автомобиль и бежали…».

 

*******************************

Если вы любите Солжа, как люблю его я, вам будет интересно узнать, как эволюционировали его взгляды на «украинский вопрос» с 1968-го по 2006 год.

Солженицын как пророк: С Украиной будет чрезвычайно больно…: tuchiki — LiveJournal

А это любопытнейшая зарисовкао встрече Нины и Александра Воронель(русские израильтяне, он — бывший зав. кафедрой физики  Т.А. Универа, она — поэт, переводчица «Ворона»,  издатели знаменитого журнала «22») с четой Солженицыных в их доме в Троице-Лыково:

P.S.

Французский док. фильм (на русском) — Тайная история Архипелага ГУЛаг д.ф.

Там АИС говорит сам, незадолго до смерти, в кресле инвалидном,

совершенно уже иконописный, но ум  беспощадный, тот же, что и 50 лет назад.
И жена его чудная в начале.

Я помню тот ванинский порт — колымская народная каторжная песня.

Исполняет Дина Верни. В 6-летнем возрасте, в 1925-ом году была вывезена из Кишинева во Францию. В оттепель приехала в СССР. Ходила по домам бывших каторжан и слушала их рассказы и песни. Вернувшись в Париж записала пластинку на русском. ТАК эту песню не исполняет никто из родившихся и всю жизнь живущих в России.

При хорошем воображении эта песня в исполнении Дины Верни заменяет все три тома Архипелага. Никогда не могла дослушать ее до конца без слез.