Марина Диденко

Как мы замечательно играли с Левкой — вы себе не представляете!

Ну, другие дети тогда играли в квача, в панаса, в футбол, костры жгли… А Левка ж инвалид, у него астма. И мы играли в основном в карты и в словесные шифры.

Было тайное слово «бекон», оно означало… да ну, не буду я это говорить, хотя ладно, какашки оно означало. И еще можно было дублировать каждый слог с сохранением гласной, но заменой согласной на «с». Ну, поняли: Онаса бекон. Или осонаса. Я уже не помню. Но это был наш с Левкой японский, вымышленный и гораздо более японский, чем в Японии. Ясяпосонисияся давалась только нам. И еще можно было все наоборот перевирать, понимаете? Ну, негоже пряхам лилеить. Ну, поняли? Семь раз отрежь, один промеж. Как вода в рыбе, получается.

И мы все время что-то смотрели! «Пчелу Майю» или «Гостью из будущего».

И еще все время что-то ели. Левка больше всего любил крутые яйца. И еще грибы. Моя бабушка такое питание осуждала, для нее обед был обрядом, а Левкины родители ели, как бабушка говорила, «от куска». Отсот куссускаса. И Левка вслед за ними. Все под телевизор, на ходу прямо. Крутые яйца, вешенки, опять крутые яйца. Яйясцаса сплошные.

Как вы думаете, яблони помнят ощущение моих детских пальцев? Надо у них спросить. А, яблонь же не осталось, тут много прилетов было, яблонь и не осталось. И печки нашей не осталось. И чудесного домика из красного кирпича. Сдосохлосо всёсё.

Наверное, Левка помнит ощущение моих детских пальцев. Да, точно помнит. Только его тоже убило во время прилета. И его маму, тетю Верочку, тоже убило — но это и хорошо, а то у нее рак был, ей должны были отрезать грудь, представляете? Одну ее прекрасную огромную грудь. Ага, Левка же инвалид, у него астма была, он все пытался задохнуться. Ну, вот он и задохнулся, это ничего, нисичесегосо. Яйца, правда, кончились. Но, с другой стороны, кто бы их теперь ел? Не я же. Я же не ем от куска, бабушка будет сердиться, а ей вредно, она умерла — вместе с домом, вместе с яблонькой, с кострами, с панасом, с беконом, со всем. Совсем.