Гасан Гусейнов. САМЫЙ СТРАШНЫЙ ПРОБЕЛ

Колумнист русской службы RFI и профессор Свободного университета Гасан Гусейнов размышляет о значении слова «пробел» в частной и общественной жизни человека, а также о том, как в «пробелах» может протечь жизнь нескольких поколений, стоит только отлучить людей от библиотек или от книг, бывших когда-то насельниками библиотек.

Доктор филологических наук Гасан Гусейнов © ПостНаука TV

Большинство людей пользуется агнонимами — словами, которые люди употребляют в речи, хотя и не имеют никакого понятия о значении этих слов. Обычно в качестве примера агнонимов приводят слова вроде «синхрофазотрона», «идиосинкразии» или «графена». Но, положа руку на сердце, приходится признать, что есть и гораздо более обидные примеры того, как самое обыкновенное и само собой понятное слово как приходит неузнанным в твой мир, так неузнанным и уходит из него, иногда вместе с тобой, иногда и за некоторое время до твоего ухода. Об одном таком случае я и хочу сегодня рассказать.

В 1962 году мы переехали из коммуналки в отдельную квартиру, и отец завел портативную пишущую машинку «Эрика» (еще металлическую, серозеленую), на которой решил научить печатать и меня. Тарахтеть на ней я уже немного умел, отец же объяснял, что вот это называется «каретка», а это — «табулятор». Для некоторых деталей не было коротких и понятных слов, и все эти мелкие, но важные вещи оставались безымянными — только пальцы помнили, как пропускать ленту, как отпускать или фиксировать каретку, и так далее.

Пока машинка была в новинку, мы играли в машбюро. Отец смотрел, как я заправляю бумагу, как настраиваю поля и интервал между строк, а потом диктовал. Эпизод первой диктовки навсегда врезался в память: отец стоял у окна и время от времени, вспоминая, что я мог забыть оставить пробел после точки, точки с запятой или запятой, то и дело уточнял: «Запятая, пробел». Я же, старался запечатлеть на бумаге каждое его слово и немного удивлялся, зачем он так часто вставляет слово «пробел»: оно казалось мне лишним. Примерно представляя себе значение слова «пробел» как «пустое место», или «пропуск», я удивлялся, отчего отец совсем не отпускал мне на него времени. На «что», «как» или «куда» он отпускал две-три секунды, а слово «пробел» из шести букв произносил так, что я едва успевал его напечатать. Этот первый опыт письма долгое время хранился у нас как образчик домашнего абсурда, о котором я никогда с тех пор не забывал. «Дорогой Виктор Исаакович, пробел! Надеюсь, пробел, это письмо застанет вас в добром здравии. Пробел…» Я даже запомнил книгу, в которую вложил свернутый вчетверо листок с этим письмом, но помню и то, как потом пропала эта книга.

Итак, я знал слово «пробел», я даже напечатал его несколько раз под диктовку отца. Но можно ли сказать, что я понимал значение этого слова? Нет, нельзя.

Значение слова «пробел» я понял несколько лет спустя при совершенно других обстоятельствах. Нашим соседом по подъезду был переводчик Дмитрий Александрович Горбов. Высокий сумрачный старик, живший двумя этажами ниже, выводил на прогулку своего добермана, кличку которого я позабыл. Клички трех маленьких собак, живших в нашем подъезде, запомнил (Пончик, Пиф, Лада), а как звали двух больших, включая горбовского добермана, забыл.

Когда мне было 13 лет, я участвовал в районном конкурсе чтецов, на котором исполнил «Стихи о советском паспорте». Когда Горбов узнал об этом, он позвал меня к себе домой, что делал крайне редко, и подарил мне книгу В. Ф. Ходасевича «Тяжелая лира». Вернее сказать, он дал мне ее почитать, намекнув, что распространяться об этом ни с кем, даже с родителями, не стоит.

Год спустя, когда Горбов умер, я знал эту книгу наизусть, она и сейчас осталась в сохранившейся у меня части библиотеки. Среди значений многих других слов, ставших понятными только благодаря Ходасевичу, был там и наш «пробел»:

И всё, что только попадает

Под черный сноп его лучей,

Невозвратимо исчезает

Из утлой памяти моей.

 

Я забываю, я теряю

Психею светлую мою,

Слепые руки простираю,

И ничего не узнаю:

 

Здесь мир стоял, простой и целый,

Но с той поры, как ездит тот,

В душе и в мире есть пробелы,

Как бы от пролитых кислот.

Когда прочитаешь довольно много книг, понимаешь, что есть кто-то, кто прочитал вдвое или вдесятеро более твоего. Вот даже сейчас, пока я пишу эти слова, я мог бы читать, а я — пишу, иначе говоря, в эту минуту читаю только то, что написал сам. Как гаденыш какой-то, кусающий собственный хвост.

А мне ведь хочется еще и утешить многих добрых людей, которые вот уже три года живут без своих библиотек. В тех библиотеках, оставленных в больших или маленьких квартирах, была куча непрочитанных книг. Люди так и уехали с этими едва ли восполнимыми пробелами в чтении. Попав в другую страну, с другим языком, как восстановить прежний книжный антураж? Разве что в Израиле это возможно: уехавшие из СССР полвека назад постепенно умирают, их библиотеки молодежи не нужны, книги выходят на вторичный рынок, кто-то относит их в Иерусалимскую русскую библиотеку, и там их разбирают новые репатрианты, тоскующие по оставленным на родине книжным собраниям.

В других странах с библиотеками труднее. Вернее, книги просто стали намного дороже, многим приходится довольствоваться чтением с экрана того, что когда-то можно было листать, смакуя каждое предложение под лампой или в тени дерева.

Что можно сказать в утешение тем, кто остался без своей библиотеки? Может ли воспоминание стать утешительной силой?

В 1926 году Карел Чапек написал короткий рассказ «Куда деваются книги?» Тридцать лет спустя его перевел на русский язык Дмитрий Александрович Горбов. Вот этот перевод.

«Иной человек, как говорится, ни к чему не может себя пристроить. Такие никчемные создания обычно поступают на службу куда-нибудь в библиотеку или редакцию. Тот факт, что они ищут себе заработок именно там, а не в правлении Живностенского банка или Областном комитете, говорит о некоем тяготеющем над ними проклятии. Я тоже одно время принадлежал к таким никчемным созданиям и тоже поступил в одну библиотеку. Правда, карьера моя была весьма непродолжительна и малоуспешна: я выдержал там всего две недели. Однако могу все же засвидетельствовать, что обычное представление о жизни библиотекаря не соответствует действительности. По мнению публики, он весь день лазает вверх и вниз по лесенке, как ангелы в сновидении Иакова, доставая с полок таинственные, чуть не колдовские фолианты, переплетенные в свиную кожу и полные знаний о добре и зле. На деле бывает немного иначе: библиотекарю с книгами вообще не приходится возиться, — разве что измерит формат, проставит на каждой номер и как можно красивей перепишет на карточку титул. Например, на одной карточке: „Заоралек, Феликс Ян. О травяных вшах, а также о способе борьбы с ними, истреблении их и защите наших плодовых деревьев от всех вредителей, особенно в Младоболеславском округе. Стр. 17. Изд. автора, Млада Болеслав, 1872“,

На другой: „Травяная вошь“ — см. „О тр. в., а также о способе борьбы с ними“ и т. д.

На третьей: „Плодовые деревья“ — см. „О травяных вшах“ и т. д.

На четвертой: „Млада Болеслав, см. „О травяных вшах и т. д. особенно в Младоболеславском округе“.

Затем все это вписывается в толстенные каталоги, после чего служитель унесет книгу и засунет ее на полку, где ее никто никогда не тронет. Все это необходимо для того, чтобы книга стояла на своем месте.

Так обстоит дело с книгами библиотечными. Книга, принадлежащая частному лицу, наоборот, отличается той особенностью, что никогда не стоит на своем месте. Раз в три года меня охватывает неистовое желание привести свою библиотеку в порядок. Это делается так: нужно снять все книги с полок и навалить их на полу, чтобы рассортировать. Затем берешь из кучи какую-нибудь книгу, садишься куда попало и начинаешь ее читать. На другой день решаешь действовать методически: сперва разложить по кучкам: здесь естествознание, тут философия, там история и не знаю уж, что еще; причем в сотый раз обнаруживаешь, что большая часть книг не относится ни к одной из этих куч: как бы то ни было, оказывается, что к вечеру ты все перемешал. На третий день пробуешь рассортировать как-нибудь по формату. А кончается тем, что берешь в охапку все подряд, как лежит, и впихиваешь на полки, после чего опять успокаиваешься на три года.

Что касается способа пополнения библиотеки, то он обычно таков. Увидев в книжном магазине какую-нибудь книжку и воскликнув: „Вот эту надо взять!“ — торжественно несешь ее домой; там месяц оставляешь ее валяться на столе, чтобы была под руками, потом чаще всего даешь кому-нибудь почитать или в этом роде — и книжка бесследно исчезает. Где-то она, конечно, есть; у меня целая огромная библиотека, которая где-то есть. Книга относится к тем удивительным предметам, которые обычно ведут какое-то полупризрачное существование: они „где-то есть“. К этому же разряду вещей принадлежат: одна из двух перчаток, ключи, домашний молоток, воинский билет и вообще все нужные документы. Все это — вещи, которые невозможно найти, но которые, однако, „где-то есть“.

Если человек недосчитается сотенной бумажки, он не говорит, что она „где-то есть“, а говорит, что потерял ее или что ее украли. Но, недосчитываясь, скажем, „Похождений Антонина Вондрейца“, я с истинным фатализмом говорю, что они „где-то есть“. Понятия не имею, где находится это книжное „где-то“, представить себе не могу, куда деваются книги.

Думаю, что, когда я попаду на небо, первой райской неожиданностью будут для меня все мои книги, которые теперь „где-то есть“ и которые я найду там аккуратно расставленными по содержанию и по формату.

Господи, какая это будет огромная библиотека!

Представьте же себе, что было бы, если б книжки не имели удивительного свойства мало-помалу затериваться! Сколько бы их развелось на белом свете! Держу пари, что они не поместились бы в наших квартирах, даже если использовать чердаки и подвалы. К счастью, книги наделены замечательной способностью постепенно исчезать и „быть где-то“, вне опасности, что мы их обнаружим.

Книг не выбрасывают и не сжигают в печке. Их исчезновение окружено тайной. Они „где-то есть“.»

Один из величайших писателей ХХ века, Карел Чапек умер, не дожив до пятидесяти лет, в 1938 году, всего через пять лет после сожжения книг в нацистской Германии. С тех пор книги жгли много раз, сжигали не только библиотеки, но и целые города. Да и продолжают делать это прямо на наших глазах. Пробелы «как бы от пролитых кислот» расползаются. Пробелами объявляют целые исторические эпохи. Зияют целые города. Люди, не прочитавшие в жизни ни одной книги, становятся вождями толп.

Кто бы мог подумать, что пробел сделает такую карьеру.