Всеволод Орлов (21 марта)

Пионерский энтузиазм в проведении каких-нибудь сущностных и действительно необходимых реформ — это специфическая очень штука, поскольку предполагает решительность и не предполагает мозгов. На выходе большевизм обычно получается, причем без разницы — под какую идеологию заточенный: разрушение экономики Лениным и разрушение экономики Гайдаром — технически однопорядковые явления при всей разнице разрушенных экономик и целей, под которые они разрушались.

Частное приложение. Дурак, взявшийся че-то исправлять, обычно путает следствия и причины. Например, высокая ресурсоемкость производства — не причина, а одно из проявлений низкой эффективности системы. Поэтому простым снижением потребления ресурса эффективность существенно поднять почти никогда нельзя, а вот застопорить систему и, в конечном счете, еще круче понизить ее эффективность — это сколько угодно и на каждом шагу.

Ресурсоемкость — это дробь, классическое отношение затрат к результату или результата к затратам, можно по-разному считать в зависимости от удобства рассчета, суть при этом не меняется. И изменить к лучшему значение дроби можно не только сокращением затрат, но и увеличением результата. Что требует, как минимум, во-первых, понимания лежащей в базе технологии, во-вторых, имеющихся возможностей ее развития, в-третьих, издержек при внедрении изменений. А сначала — вообще понимания, а какие, собсно, цели преследуются, т.е. желаемые качественные характеристики результата работы системы.

Применительно к управленческим (бюрократическим) системам это означает, что тупо сократить сотрудников, потому что понабирали тут всяких бездельников, не дает обычно ничего. Более того, после всякого большого сокращения чаще всего штаты не только восстанавливаются в валовом смысле (оргструктура будет чуть другая, возможно), но и растут.

Я это много раз наблюдал — и в крупном бизнесе, и в госструктурах. Один пример был настолько быстрый и яркий, что я прямо ржал в голос. Кризис, владелец решает «резать косты», начинает, конечно, с «этих бездельников», а в главные «эти бездельники» определяет аппарат правления компании — целых полэтажа занимают, суки, а че делают, я не понимаю. Аппарат кровью и потом сокращается до пяти-шести кабинетов, зампреды, не говоря уж о всякой мелочи, летят на улицу журавлиным клином. А через буквально месяцев четыре-пять аппарат правления перестает помещаться на одном этаже, завхоз ходит по кабинетам топ-менеджеров и плачет, что ему негде помещения искать и денег на ремонт и закупку новой мебели не хватает, и под служебные тачки правления отдельную парковку приходится завести, небольшую, но до «сокращения» и такой не требовалось.
Так это примерно и работает обычно, когда шашкой машут с ошибочной целью, борясь с симптомами, а не с болезнью, а реальную цель даже и сформулировать не потрудились.

На подобные ламентации обычно возражают, что сидеть-умничать — дело хорошее, но люди вот хоть что-то делают. Обожаю этот подход. Его прекрасно описывает, на мой взгляд, туповатый, но при этом глубоко философский анекдот.

Двое мужиков, отец с сыном, вбегают все в мыле на железнодорожную платформу, и видят уходящий хвост поезда, на который опоздали. Стоят, дышат, как загнанные лошади, и тут вдруг отец сыну с разворота по морде так — хррррясь!

— Бать, да за что? Ты ж сам не меньше меня тормозил!
— Не, ну а как? Мы ж мужики, надо ж че-то делать.

(Это я, собсно, к чему. К тому, что классовая радость вообразивших себя угнетенными пролетариями, а бюджетников — проклятыми буржуинами, обывателей по поводу разгона трампомаском разнообразных «этих бездельников» — это только свидетельство подростково-большевицкого состояния мозгов обывателя, глупости, проще говоря. Более ничего. Аукнется, полагаю, чувствительно. Как утверждает полюбившаяся мне итальянская поговорка, сhi la fa, l’aspetta)