Гасан Гусейнов. Легкость сочувствия и вранья

Многие люди по обе стороны Атлантики пытаются осмыслить слова и дела президента США Дональда Трампа. Колумнист русской службы RFI Гасан Гусейнов в своих еженедельных заметках обращается к только что вышедшей в Киеве на русском языке в издательстве «Друкарський двiр Олега Θедорова» книге русской американки Нины Косман «Оправдание мартышки. Рассказы и притчи».

 

11 человек погибли и 30 ранены в результате российского удара по Доброполью в Донецкой области, Украина, 8 марта 2025 г. REUTERS — Nadia Karpova

Многозначность слов иногда создает трудности в общении, а иногда, наоборот, помогает определить, нужно ли вообще было вступать в это общение. Таковы речи, таковы и книги. Хватаешься, польстившись на обложку или на манеру речи, а потом не знаешь, как стереть с руки или выкинуть из головы что-то липучее, сладенькое, с неистребимым чудным ароматом цветов и ягод от инопланетян.

От Соединенных Штатов Америки не ждешь сюрпризов. И все-таки, когда президент этой страны заламывает руки и закатывает глаза, бесконечно повторяя одни и те же слова о необходимости прекратить бессмысленное убийство тысяч людей каждый день, трудно догадаться, что одновременно с этим этот же президент отдает приказ закрыть противовоздушную оборону Украины. «Ах, как много убивают! Надо это прекратить! Если бы я был тогда президентом, а вы все знаете, что у меня украли победу на выборах в 2020 года, если бы я был президентом, это война никогда не началась бы, потому что она не должна была бы начаться, если бы не Байден».

Мы выучили эти фразы наизусть. Выучили их и украинцы. Но между украинцами и всеми остальными жителями США и Европы есть одно отличие: своим решением отключить украинскую противовоздушную оборону, Трамп помог путинским бомбам, ракетам и беспилотникам убить еще больше людей, чем обычно.

Трамп, говоря о недопустимости гибели людей в страшной и бессмысленной мясорубке, прекрасно понимал, что своим решением включает эту самую мясорубку на новые обороты. Лично отвечает за гибель каждого следующего украинца. И в самой РФ метафорическая мясорубка сначала появилась в телепередаче. Вдове погибшего в одном из «мясных штурмов» подарили электрическую мясорубку. Подарок вручили местные представители «Единой России». Поняв, что опростоволосились, решили оправдаться, велели вдове выступить по телевизору с оправданием: не «Единая Россия» придумала мясорубку в подарок, а сама вдова возмечтала в обмен на павшего героя получить этот бытовой прибор на вечную память о своем штурмовике.

Точно так же прозвучало это и в ответе Трампа на вопрос журналистки, не считает ли тот, что Путин воспользовался решением Трампа, чтобы нанести особенно жестокий удар по Украине: «А что вы хотите? На его месте так поступил бы каждый».

Слово мясорубка стало самозатачивающимся мемом, трагическим и преступным с лицевой стороны, гротескным и отвратительным – с изнанки.

Сейчас многие пожилые и старые утешают себя мыслью: «Ну мы же жили в Советском Союзе! Мы же помним, как оно было, когда сказать ничего нельзя, но жизнь-то продолжалась. Вот Сахаров выступил против вторжения в Афганистан, так даже его сослали в Горький и там принудительно кормили. А что бы с нами сделали? Вот мы и молчали. И сейчас помолчим. Авось, пронесет…»

Да, свободы слова, печати и собраний хватило лет на двадцать, на одно поколение. Старшее провалилось в знакомое прошлое. Младшее – начинает вкушать прелести столетней давности.

Нина Косман, американская русская писательница, в 1972 году, когда была ребенком, увезенная из СССР в США. Ее проза – колючая, никого не утешающая и ни от кого не ожидающая цоканья и причмокивания эстетического удовольствия. Только что вышедшее «Оправдание мартышки» это, как теперь принято, литературный дневник, антология международных публикаций – от журнала «Урал» до американской литературной газеты. Нина Косман пишет на двух языках, и в ее текстах ключевые слова 1970-х схвачены горячим стеклом, а в книге остужены для вечности.

Вечность для нас – что? Да, 50-60 лет прошло, вот и вечность.

В сборнике есть и совсем маленькие философские притчи. Например, такая:

«Как долго они сидят

Когда в далёком московском детстве мои родители тихо разговаривали между собой на кухне, я слышала повторяющееся «сидит»: «Он сидит», «Она уже пять лет сидит» и т. д., и думала — как долго они сидят! А мне, думала я, не нравится так долго сидеть, я люблю ходить и прыгать, а если и сидеть, то недолго — во всяком случае, не целый год и, тем более, не пять лет».

Сейчас вот тоже сидят разные люди, рука сама требует написать хотя бы несколько имен: Евгения Беркович и Светлана Петрийчук, Борис Кагарлицкий и Алексей Горинов, Юрий Дмитриев и Александр Скобов.

Александр Валерьевич Скобов и Борис Юльевич Кагарлицкий сидели за диссидентство в СССР, Скобов еще и карательной психиатрии хлебнул. Мне написал знакомый: «Слушай, ну давай начистоту: они же действительно больные, что пытаются с фашистской диктатурой вести диалог. Сейчас времена такие – сиди и молчи!»

Получается, что сидят и те, кто сидит, и те, кто не сидит. И даже те, кто сбежал от всего этого, тоже сидят в своих релокантских дуплах.

Многие из сидящих в переносном смысле, или на свободе, требуют друг от друга понимания и сочувствия. Но как быть, если понимание исключает сочувствие? В сочувствии есть все-таки элемент согласия и поощрения. Понимание – штука более острая. Вот как пробуждение понимания описывает Нина Косман. Рассказ называется «Выбор Софи».

“Был такой фильм в начале 1980х — Sophie’s Choice («Выбор Софи»). Он появился на экранах нью-йоркских кинотеатров в 1982 году, и как только он появился, я пошла с папой его смотреть. Я сидела рядом с папой, мы оба смотрели на экран, всё было, как обычно, но когда на экране начали показывать дым, выходящий из крематория Освенцима в воспоминаниях Мерил Стрип, играющей главную роль, папа встал со своего места и пошёл к выходу, этим вынуждая наших соседей по ряду поспешно встать, чтобы дать ему пройти. Я последовала за ним, не очень понимая, впрочем, почему он уходит, хотя как‑то подсознательно догадываясь. Те, что сидели справа и слева от нас громким шёпотом нас осуждали — не помню точно, что они говорили, что‑то вроде — Это же кощунство, уходить во время сцены, когда дым идёт из труб Освенцима…

И ещё: — Это было! Да, да, это было! Это правда — есть же такие люди, которые отказываются признать, что это было…

Я была немного смущена: мне не очень приятно было подвергаться неодобрению соседей по ряду из-за папиного решения уйти из зала. Когда мы вышли в фойе, папа сказал, что ему незачем смотреть на дым, выходящий из крематориев Освенцима, потому что эти сцены с дымом — профанация. В последующие месяцы, когда мои друзья нахваливали «Sophie’s Choice», я повторяла папины слова: «Сцены с дымом — профанация». Мои родители мне почти ничего не говорили о погибших членах нашей семьи, даже о погибшей бабушке я почти ничего не знала, и возможно, поэтому в те годы я не могла ещё сознательно сформулировать своё понимание папиных слов о профанации, я просто в них что‑то смутно чувствовала, и только в конце девяностых — в начале нулевых, когда я всерьёз занялась историей нашей семьи и раскопала имена и биографии около сорока членов семьи (около двадцати человек с каждой из линий — папиной и маминой), расстрелянных нацистами в лесах Латвии и Украины, я поняла, что он тогда имел в виду. Для папы эти сцены с дымом на экране были профанацией так же, как, например, пафос и ложные эмоции в речах незнакомца, выступающего на похоронах человека, которого этот незнакомец никогда не встречал.

Профанация — это, когда хочется сказать: это мои мёртвые, не прикасайся к ним своими грязными руками”.

Особенно омерзительны слова сочувствия жертвам, когда их произносит глава государства, который добавляет новые черепа в основание памятника себе как грядущему миротворцу. Будет ли сделка на крови, еще неизвестно. Но новую кровь пролил именно эвентуальный миротворец.

Одно совсем не удивительное обстоятельство – общие сны, которые видят писательница и ее рецензент. В книге Нины Косман есть рассказ, написанный еще в вегетарианские времена первого президентства Трампа:

“Крик

Я проснулась от крика, — Трамп здесь! Трамп здесь! — и удивилась: почему Трамп вдруг захотел прийти ко мне домой, ведь я его не приглашала. Я поздно легла спать, поэтому прошло несколько минут, пока я смогла открыть глаза. Когда я их наконец полностью открыла, то увидела своих кошек, одну слева от меня, другую справа.

Oни сидели, склонившись к моему лицу и не просто мяукали, а издавали особый звук, с которым я была хорошо знакома и который всегда означал «Пора завтракать!» Я успокоилась, когда понялa, что источником крика оказались мои кошки и что Трампа в доме не было”.

А теперь – аллаверды Нине Косман – моя запись из дневника за 16 ноября 2016 года:

“Вчера был грустный-прегрустный день у меня — мамина годовщина — 25 лет! Теперь я старше мамы аж на 4 года. Но, видимо, чтобы утешить меня, мама вчера явилась мне во сне, и вот при каких обстоятельствах.

Снится мне раннее утро, темень-тьмущая. Просыпаюсь чуть раньше, чем надо было, потому что у меня в гостях – Дональд Трамп собственной персоной. Решил остановиться у меня – отдохнуть немного от избирательной кампании, ну, вы понимаете. Один, без охраны и помощников.

Попросился в гости. А я отказать не мог. Одна незадача, — а это я уже маме объясняю, которая встречает меня внизу, в коридоре между кухней и той половиной, где Трамп почивает: «В гостевой положить его не решился, он же верзила. Пришлось мне ему спальню уступить, а самому спать в гостевой комнате…»

Мама, спроектировавшая этот дом четверть века назад, все понимает – там на лестнице нужно сильно наклониться, чтобы лбом не стукнуться, — и говорит мне, чтоб не занудничал: лучше, мол, завтрак человеку приготовь. Бреду на кухню, а у меня только яйца, молоко и хлеб. Для себя-то гречка с вечера сварена, но не кормить же президента США гречкой! Мама посоветовала сделать Трампу гренки и – юркнула куда-то.

Подхожу я к холодильнику, достаю молоко, яйца, а это все в сумерках, густых-густых сумерках, и вроде свет зажигаю, а он тусклый-тусклый.

Оборачиваюсь и вдруг понимаю, что нет там никакого Трампа, и что в доме я один, не считая кошки, и зачем маме только голову морочил, непонятно, и напал на меня такой смех, что я взял — и проснулся”.

Какая мораль, спросите вы, из сопоставления наших сновидений? Разве что – смущение, которое испытываешь за фантазии собственного подсознания. И горечь, что понимание может прийти только потом, когда не будет ни отца ни матери, ни дома, ни даже кошки – свидетельницы твоей слабости.

В книге Нины Косман есть нечто жизненно и житейски важное и для текущих релокантов и эмигрантов, и для текущих эмигрантов внутренних (такие ведь тоже есть среди тех, кто сейчас читает эти слова). Это важое – двуликий Янус, который сидит на каждой странице. В книге есть рассказ об особой пустоте, которую видит билингв и которая возникает в момент осознания безвозвратности утраты. Не будем говорить об очевидных кровавых утратах. Подумаем об утрате равновесия, об опустошенности, которую испытывает человек, не подготовленный к временам, в которых ему приходится жить.

Писательница живет в мире, словно иллюстрируя своей биографией старый анекдот о желающем эмигрировать человеке, который спрашивает, подавая на выездную визу, нет ли у чиновника другого глобуса. Не было его прежде, нет его и теперь. Вернее, он есть – Индия и Мексика, Украина и Япония. Но по странам она путешествует по утраченным следам предков и в поисках себя. Героини и герои книги Косман нигде и никогда не становятся своими, и единственная выгода, которую они получают из своего вечного кочевья, хорошо отточенный карандаш понимания и цепкость памяти.

В общем, Нина Косман не сидит и не разводит патоку, презирает легкость сочувствия и вранья. Ей хорошо удаются портреты восторженных прекраснодушных идиотов и религиозных мракобесов, педофагов-педагогов и себя самой, в двойном или тройном несентиментальном отражении видящей свое кочевье между языками и культурами в постоянном стремлении не соврать самой и не быть обманутой. Важное для кочевника, но труднодобываемое умение.