Александр Иличевский. Две миниатюры

…Впервые взявшись за Кафку, я открыл не только книгу, но и некую сокровенную дверь в пространство, где реальность приобретает удивительно резкий, но одновременно эфемерный контур.

Третий курс, съёмная дача в Шереметьево, январь. Воспоминания о той зиме до сих пор остались в моей памяти странным коктейлем из звуков и запахов. Мягкий, влажный воздух; оттепельный дождь стучит по подоконнику, нарушая временное затишье. Раз в несколько минут вздрагивает дом, как при землетрясении – это самолёты идут на посадку, их гул заставляет плясать в углах комнаты тени, перемешивая внешний и внутренний мир.

Кафка появился в этом странном зимнем бытии как знак, как напоминание, что литературное произведение – это не просто текст, а пространственное событие, почти осязаемая реальность.

Это был «Процесс» – роман, где само движение слов оказывало физическое воздействие, как если бы над тобой тяготела невидимая сила. Этот роман не просится быть понятым, он требует быть испытанным. Он не предлагает выхода, как не предлагает его и сама жизнь; и в то же время он раскрывает иное: некий метафизический корень, основополагающую твердь под хрупкими словами и пустыми ритуалами повседневности.

Читая Кафку, я вдруг осознал, что литература сама по себе может претендовать на участие в создании мира, в его метафизической архитектонике. Если вселенная произошла из Большого взрыва, то Кафка создаёт свою собственную литературную вселенную именно из постоянного отказа – как реакцию на мир, который он не считает завершённым, и потому его работа состоит в том, чтобы этот мир пересоздавать. Как в процессе религиозного поиска, каждое слово, каждый образ и метафора представляют нечто большее, чем просто художественную конструкцию.

Его «Америка» – это не Америка как географическое понятие, это Америка как архетипическая модель мира, сотканная из экзистенциальных узоров, из опыта не отдельного человека, но всех людей.

Я помню, как в одной из ночей после прочтения захлопнул книгу и почувствовал, что соприкоснулся с чем-то библейским – настолько мощным и глубоким, что это почти страшно.

Эта литература говорила языком, похожим на строки древних священных текстов. Только в отличие от тех текстов, где присутствует идея обетования, надежды на конечное спасение, Кафка стоял вне веры в хороший или плохой конец. Он предлагал что-то иное: взгляд на мир без утешения, отказ от иллюзий.

Этот отказ сродни известной истории о еврейских узниках в концлагере, которые перед тем как отпраздновать субботу, решили обсудить – существует ли Бог или нет. И пришли к выводу, что Бога нет, и всё же – вдохнув, продолжили субботнюю молитву. Этот переход от отчаяния к ритуалу, от отказа к действию и есть квинтэссенция кафкианского. Это пространство отказа, обретение свободы не благодаря обетованию, а вопреки его отсутствию, становится для Кафки твердью, от которой можно оттолкнуться, точкой опоры, которая, парадоксально, возникает на грани исчезновения.
Тема отказа, стремления увидеть мир «как он есть», – это кафкианская экзистенциальная парадигма. Как писала Цветаева: «На твой безумный мир. Ответ один – отказ».

Кафка идёт дальше и отталкивается от самого отказа, строя свои вселенные из удивления и непонимания, без иллюзии о спасении или окончательном ответе. Его персонажи балансируют на краю, их существование – это вопрос, а не утверждение. Но в этом вопросе рождается что-то ещё: ритуал удивления, почти молитвенное состояние, в котором парадоксально звучит человеческий голос, погружённый в недосягаемую бездну мира.

Поразительно, но именно через этот отказ и возникает «понимание мира», как бы удивительно это ни звучало. Кафка подводит нас к грани, на которой мы начинаем видеть вещи, stripped of illusions, лишённые иллюзий и одновременно нагруженные безмолвной красотой. Кафка – это не литература утешения, но литература истины. А истина, как известно, часто непримирима с комфортом, но, как никакое другое явление, она способна возвращать нас к себе, заставлять помнить о реальности, стоящей за словами.

Таким образом, литература Кафки – это не только повествование, это ритуал, сложный, непростой, почти мистический акт, который открывает не нечто приятное или благостное, а самую сердцевину бытия, от которой можно оттолкнуться, чтобы обрести свободу.

********************************************

«Все осмысленное — дискретно», — эта фраза А. Н. Колмогорова не исчерпывается только тем, что различие лежит в корне познания. Эту фразу можно было бы поставить эпиграфом к одной из главных научных монографий XX века — книге антрополога Мэри Дуглас «Чистота и опасность». В ней впервые сформулирована идея о том, что разделение на чистое и грязное, само возникновение понятия нечистоты, возникновение различения между будничным и святым — свидетельствует о мощнейшем импульсе развития религиозного и культурного сознания.

Так откуда берется вот эта корневая способность к различению? Откуда происходит этот сдвиг, смещение сознания над самим собой, позволяющий переводить реальность в область, доступную мышлению. Как зарождается способность к расчленению тела хаоса и извлечению из него смысла?

Для подступа к ответу на этот вопрос было бы полезно обратиться к фигуре библейского Еноха, — к едва ли не единственной фигуре библейского корпуса текстов, пригодной служить символом познания — пытливости по отношению к устройству мироздания. Енох — один из главных персонажей иудаизма периода Второго Храма. Некоторые ученые полагают, что, вероятно, некогда существовало противопоставление иудаизма, основанного на фигуре Моисея, и иудаизма, опиравшегося на откровения Еноха. Енох был удостоен попасть на небо и в окружении верховных ангелов лицезреть глубинные тайны мироздания и даже лик Всевышнего. Происходит Енох от гигантов — или духов — рефаим, рожденных от ангелов, возжелавших дочерей человеческих, для совокупления с которыми они спустились на вершину горы Хермон. Гиганты научили людей магии и принесли много тлетворного знания, за что были сокрушены Богом с помощью потопа. Не исключено, что выживший Ной — как раз из племени гигантов. Вода сошла и из трупов великанов вылетели бесы, с тех пор мучающие человечество. Это те самые бесы из Нового Завета, изгнанием которых прославился Иисус. Более того, изгнание бесов, по сути, было основным социальным занятием основателя христианства.

Представления древних евреев о бесах — как о главных виновниках человеческих бед и болезней — не только вариант психотерапии. Шизофрения, происхождение которой есть одна из важнейших загадок науки о человеке, вероятно, может быть представлена как взбунтовавшаяся архаическая функция сознания, когда-то отвечавшая за мифологизацию магических представлений о действительности. Нильс Бор первый обратил внимание человечества на то, что наука более не способна продвинуться дальше в рамках классической логики, что мышление обязано модернизироваться и научиться работать во взаимоисключающих парадигмах одновременно. Эта новая «расщепленность» легла в основу мощнейшего научного прорыва со времени возникновения человеческой цивилизации.Все продукты развития цивилизации были созданы с помощью знаков и способов их передачи. Знак не мотивирован, и это чуть не главная загадка мышления и мироздания.

И было бы не бессмысленно предположить, что способность сознания к «сдвигу», возможность взглянуть на себя, как на «иное», — лежит в корне познания. Таким образом, представление об одержимости «бесами» — оказывается глубоко нетривиальным и находится вплотную с могуществом сознания созидать свою цельность, — причем результатом этой работы является производство смысла.Не известно, как возникли знаковые системы. Знак потусторонен смыслу и, вероятно, — говоря и символически, и буквально, — принадлежит к той области, где некогда обитало ангельское существо, которое зачало от земной женщины Еноха, одарившего человечество, подобно Прометею, научным познанием.