Марина Шаповалова. Нации, политические общности, или что такое «русские»

Как человек невежественный Путин всё время говорит глупости. Совсем смешные (но с печальными последствиями), когда он их сочиняет, опираясь на познания уровня колхозного ликбеза. Ну откуда ему знать, что Ленин никакого отношения не имел к определению границ советской Украины? Путин же ничего не читал, а что-то лишь слышал на политинформациях. Тем более трудно ему было бы понять, что Ленин как раз не Украину придумал, а русских как нацию. Или национальность, как это фиксировалось в советских документах, но, кстати, уже после Ленина.

В известном анекдоте российский император (якобы Николай Первый), знакомя иностранного гостя (якобы маркиза де Кюстина) с придворными, на вопрос «а русские у вас есть?» отвечал: да вот они все, мол, и есть русские. В другом варианте государь сказал: мы все — русские. Придворные с немецкими, татарскими, грузинскими, польскими, французскими фамилиями и сам его величество — русские, поскольку, а каким же ещё может быть двор русского царя. Но это лишь один взгляд, хорошо нам теперь знакомый, согласно которому государство и есть нация.

Об этносах тогда говорили как о народностях. Кои составлялись из простых людей, никак не знати.
Екатерина Вторая (по её собственному мнению тоже, несомненно, русская) в годы приращения империи территориями писала о народностях, рассуждая о «наилучшем устроении» своего безразмерного хозяйства. Ибо проблема же, когда под единым имперским порядком живут народы с разными традициями, и надо как-то, ничего не ломая, приводить всё к общему знаменателю. Иноверцы легко идентифицировались по конфессиям, иноязычные — по языкам общения. Никак не определёнными оставались самые многочисленные православные, расселившиеся по всем просторам огромной страны. Сами себя называвшие как попало: кто рязанцами, кто скобарями, кто поморами и так далее. Мы бы сегодня назвали такую самоидентификацию региональной, но с точки зрения имперских регламентов это – лишнее.

Екатерина любила порядок, в том числе и в словах. А, кроме того, была женщиной хорошо образованной (не в пример некоторым), а потому ничего не придумывала, лишь позаимствовала определения из церковной и исторической литературы.

Русь Малая (по аналогии с греческими и польскими описаниями), следовательно, населена малороссами. Православными, разумеется. Напомню: паны, хоть польские, хоть какие, к народности не относились и могли иметь другое вероисповедание. Славянские земли Литвы некогда назывались Русью Белой — отсюда белорусы, сиречь, православные литвины бывшего ВКЛ и Царства Польского. Хуже всего выходило с великороссами, в которые выпадали все остальные православные, кто не малоросс и не белорус. Екатерина в этой части ничего уточнять не стала, но, прямо скажем, она же не национальным вопросом занималась. Просто к слову пришлось — она слова подобрала.

Зато национальным вопросом занимался товарищ Ульянов-Ленин. «Русскими» для него изначально также было все православное население империи. И по части русофобии он уступал разве что Марксу, а уж в ненависти к разного рода «буржуазным» национализмам и Церкви вообще никому. Ненависть, однако, не мешала ему националистов использовать в деле развала империи — с вовлечением в освободительную борьбу пролетариата и ради «укрепления его позиций». А дальше, после захвата власти «лучшими представителями» пролетариата, надо было что-то с националистами делать. Раз, к сожалению, ясно, что всех убить не получится. (Говоря о «ленинской национальной политике», не стоит заблуждаться насчёт её идеалов.) Как гениальный стратег и тактик Ленин и тут верно учуял свою пользу: как надо решительно размежеваться, чтобы потом эффективно объединиться.
«Отмежевать» по лекалам «попутчиков»-националистов было легче всего Украину и Белоруссию: как помним, локализация этих народностей не затруднила и Екатерину за полтора столетия до Ленина. Заодно тем обнулялась ненавистная конфессиональная общность. Товарищам украинским и белорусским большевикам делегировалась работа по установлению большевистской власти в уже национальных государствах — понятно, с какой перспективой. А как быть с великороссами? Которых не было.

Слово было. Даже вошло в активный оборот со второй половины 19 века. Но не было людей, называвших себя великороссами. И не было документов, в которое это слово надо было бы вписать. По-прежнему в стране жили рязанцы, туляки, тамбовские, поморы, волгари, сибиряки, кержаки, казаки разные и прочие «пскопские». А великоросс — это тот, кто «не …»? Как сам помощник присяжного поверенного господин Ульянов и ему подобные?..

Из бывших русских (которые никогда не были этносом, а были собирательным определением православных народов империи) к началу 20 века выделились две нации, способные создать национальные государства — украинцы и белорусы. Но большевикам бывшего имперского центра тоже необходимо было своё как бы национальное государство, и они его слепили из того, что нашлось и осталось.
А осталось — всё то же лоскутное одеяло, накрывавшее по-прежнему необозримые пространства континента. С рассеянными под ним крохотными этническими и религиозными племенными сообществами. С островками региональных цивилизационных центров. Оно начало расползаться на самопровозглашаемые республики без большевиков и националистов под руководством совершенно чуждых большевикам «буржуазных и бандитских элементов» — и что было с этим делать?

Вот тут и пригодилась мнимая общность на единственном основании господствующего языка: мы, дескать – русские, потому что здесь Россия. И наоборот. «Восстановить целостность» – призыв, всегда находящий отклик в душах большинства, тем более – уставшего от разорительной смуты.

Одна только досадная накладочка обнаруживалась в процессе: кого теперь считать русскими? Если сибиряков можно, а белорусов нельзя, то как тогда?.. На это большевики дали свой ответ.
«Советизировав» Украину и Белоруссию, и отдельно – Закавказье (образованием ЗСФСР), большевики доставшуюся Москве «материковую» часть империи насильственно «русифицировали». Нет, не насаждением языка (он и так был единственным языком общения на всём пространстве), а искоренением локальных русских идентичностей. Кто не успел дозреть до «прогрессивной борьбы за национальную независимость», тот опоздал. В большевистской РСФСР в русских переименовали не великороссов (к которым никто себя не относил), как принято считать, а всех «бывших православных», кто не украинец и не белорус. Потому что все прочие «внутрирусские» самоидентификации объявлялись «контрреволюцией». И кто за них хотел держаться, как казаки, те поплатились большой кровью за свои «воображения о сообществах».

Последствия процессов столетней давности настигают нас сегодня с довольно неожиданной стороны. Не оформившаяся изнутри себя общность не знает своих границ – у неё нет критериев локализации, кроме границ государственных. В подвижности которых мнимая общность убеждалась в течение жизни чуть ни каждого поколения. Казаки или поморы, например, свои естественные границы знали бы – из исторического опыта нескольких своих поколений. А нынешние русские, как и воображаемые некогда исключительно государственной властью великороссы, никакой единой общности собой не представляют. И притом, унаследовав, благодаря большевикам, древнее собирательное определение в качестве этнонима, легко распространяют свое представление о русских на кого угодно.

Прерванный в России сто лет назад этногенез уже не восстановится. Каким путём пойдёт оформление региональных общностей в ещё неясных обстоятельствах будущего – интересный вопрос.