Александр Иличевский

Свобода поистине возникает раньше и является важнее выбора. Это первое дыхание бытия, доступное человеку в момент осознания себя существующим. Перед лицом бесконечного множества вселенных — словно увиденных через зеркало ночного видения — человек сражается с той же тревогой, как перед любовным актом, где рождаются новые существа и новые миры. И в этом суть многозначности: для увеличения числа обитателей, для дробления реальности. Без этой идеи многомерности вселенных, рассыпавшихся, как искры, не понять, как обретается свобода. Ведь каждое действие могло бы случиться бесконечными способами, и любая точка мирового пути есть и была проявлением всех возможных событий. То, что мы ощущаем как «единственный выбор» — это лишь уверенность в том, что наша реальность одна и неизменна.

Чтобы понять эту концепцию, достаточно взглянуть на собственное прошлое. Прошедшее время, неопределенное и загадочное, рождает образы, тянущиеся из-за границ забвения, — они важнее любого представления о будущем, ведь будущее по сути — «ничто». Оно не существует, пока не станет прошлым, и только глубина корней может намекнуть на тайны, скрытые в тени истории. Вспомните, как прозорлив был Тиресий: его ослепление стало источником видения. Пропавшие, исчезнувшие в прошлом лица возвращаются в этих размышлениях не просто как воспоминания, а как вестники, посланные, чтобы раздвинуть границы времени. Подруга из юности, давно забвенная и живущая на другом континенте, предстает как Эвридика, зовущая к истокам того, что не забыто до конца.

Будущее по сути своей не приносит ответов о прошлом, но проблески понимания останавливают нас: может, апокалипсис уже позади, может, он уже произошел и имя ему — двадцатый век? Ведь память, не так ли, — это лишь сгущение языка, структуры, которая организует и защищает образы прошлого, в то время как забвение — чистая свобода речи, освобожденная от пут событий. Только через забвение мы способны говорить о свободе. Вспомним тайну Холокоста, в котором заключена чудовищная, но неотвратимая истина о человеческом зле: это слово несет в себе столько же неразгаданного, как само прошлое. В сравнении с этим даже будущее — лишь белое, чистое безмолвие. Лишь надевая солнечные очки забвения, можно глядеть в это пустое пространство. Альпинисты знают, как может ослепить снежная белизна.

Но тут мы подходим к пониманию того, что творчество — вот союзник забвения. История, становясь объектом творчества, погружается в туман мифа и интерпретаций. Один писатель как-то посоветовал мне: «Чтобы написать исторический роман, нужно прочесть об эпохе все и затем напрочь это забыть; только после этого можно начать творить». В этом суть прощения, а значит — добра. Любовь, как и забвение, освобождает, и в этом ее суть: не об этом ли размышляла Эвридика, когда остановилась, услышав зов Орфея, взглянувшего на нее из прошлого?
Наш путь лежит между ужасающим мраком прошлого, полным мимолетных зеркал, и ослепительной равниной белого будущего. И как найти здесь спасение? Ответ приходит неожиданно, словно со стороны, откуда его не ждешь: творческая способность — самая верная крепость для защиты свободы. Творить, становясь подобием Творца, — в этом некое удовольствие и освобождение. Творчество требует сомнений, испытаний, ведь его природа не в героизме, а в неуловимости и сложности. Оно приближает нас к истине через отсутствие простых ответов, погружая в пространство неочевидного. Мы ищем не величия, а нового опыта в каждом шаге творческого пути.
Там, где появляется творчество, появляются и случайность, и эсхатология. Свобода невозможна без случайности, а смысл — без финала. Мессия, как предсказание, — это рискованный образ, но еще более рискован образ антихриста. Один мидраш говорит: если тебя зовут на встречу мессии, сначала закончи сажать свое дерево. Мессия — это еще одно ночное зеркало, в которое заглядывает мироздание, обнаженное и хрупкое, как до его сотворения. Наша же задача — выбрать, с какой стороны от этого зеркала оставаться, в какой вселенной, но самое важное — успеть посадить дерево как след в единственной из множества вероятных реальностей.