Татьяна Хохрина. Утром было довольно холодно…

Утром было довольно холодно, но лупило такое яркое солнце, что, ежась, я вынырнула на балкон и гуляла по нему, как заключенный по крыше тюрьмы. По двору ползла соседка, вдова академика, и на больных, венозных ногах волокла добычу из Ашана, останавливаясь каждые пять метров перевести дух. В одной руке она несла огромный бесформенный пакет, из которого торчали длинные упаковки макарон и еще какие-то кульки и пачки, другой тянула останки детской допотопной коляски, загруженной бутылками масла, сахаром, геркулесом и куриными запчастями. Коронавирусный набор. Колесико коляски зацепилось за бордюр, на тротуар плюхнулась и бисером рассыпалась на радость пернатым пачка пшена, а вылетевшая следом бутылка масла на удивленье уцелела. Старуха подхватила ее, требовательно оглядела и ощупала, удостоверилась в сохранности, запихнула обратно поглубже и исчезла в подъезде.

— Вот Вам и вдова академика! Куда что девалось! Все боится голодной смерти в свои восемьдесят шесть!
Оказалось, я не одна наблюдала за старухой. Еще и барышня из соседнего подъезда, выгуливавшая тут же в палисаднике собачку.
— Удивительно, все запасы делают, на вторую жизнь наверное! Не боится вот так, под тяжестью кошелок рухнуть и ноги протянуть под своими же макаронами с перловкой! Больное поколение! Ведь, небось, не голодала никогда с академиком-то, поди, пшенку эту из Кузнецова трескает и на Фаберже любуется! А все боится не доесть…

Мне стало совсем зябко. Может, от резкого, пронизывающего ветра. А, скорее, от этой все понимающей в жизни соседки с собачонкой. И я вернулась в тепло на кухню. И за пустым столом словно увидела папу.

Половину своей жизни он все время недоедал или по-настоящему голодал.Сначала в детстве, в коллективизацию, в деревне, потом переехав учиться в Малаховку, к старшему брату. Потом, сразу после десятого класса, на Финской войне. Нехотя рассказывал, что адский там был голод, иногда охота только и спасала. Потом в блокаду, когда был на Ленинградском фронте и умирал от дистрофии. Через много лет мне такие же знающие, как барышня с собачкой, потом указывали, что солдат отлично кормили и голодать он не мог. Точно не мог, но почему-то голодал.

Папа очень красиво, интеллигентно ел. Но я не любила на это смотреть. Он часто ел с закрытыми глазами и в этом было какое-то жутковатое священнодействие. Всегда доедал до последней крошки, хотя был малоежкой и иногда ел через силу. Все всегда ему было вкусно. Неважно, были это бабушкины изыски или стакан кефира с черствой булкой. Это была еда. Еда не могла быть невкусной. И он не терпел, если кто-то из домашних, особенно мы с сестрой, заглянув в холодильник, могли занудить:»Уууу, ничего нетуууу…Это не вкусно, я не хочуууу». У него начинали ходить на скулах желваки и он резко говорил, что если в доме есть хлеб и тарелка супа, то дом — полная чаша.

К этому времени родители прилично зарабатывали, были возможности все достать, дома действительно всегда все было, да еще бабушка сказочно готовила, но отношение к еде у него не менялось. И он все время старался сделать какой-то запас. Причем не дефицитных продуктов, которые люди приберегали для гостей и праздников, а самых простых, дешевых, примитивных и у нас редко готовившихся. Просто чтобы были. Он не забывал голод, боялся его и не то, чтобы ждал, но не исключал. Тем более, что периодически для этого были некоторые основания или подозрения. Как, например, в конце восьмидесятых. Пока не произошел один курьез.

Как-то, году в 88-89, мы приехали в мае на дачу, чтобы вымыть ее к летнему переезду. Тогда там еще не было никаких особых удобств и зимой, если мы там и появлялись, то только чтобы убедиться, что дача стоит на месте. Вот и в тот раз мы не были там, наверное, с января. Открыли тяжелую дверь, прошли сквозь летнюю терраску в дом и замерли. В доме стоял тяжелый отвратительный сладковатый запах. Известный и папе, и мне, и моему мужу из уголовно-правовой практики. Трупный.
Первое, что мы подумали, — зимой в пустовавший дом кто-то залез и помер. Папа и мой муж пошли обходить скудные владенья в поисках останков. Ничего. А запах есть. Тогда мы попытались определить, откуда он исходит, и поиск привел нас за печку, в темную зимнюю кухню без окон, к старому как мир кухонному столу, крашенному бордовой краской, где под столешницей была огромная, до пола емкость, прикрытая двумя дверцами на крючке.

— Расчлененка, — уверенно сказали Знатоки. — Понятное дело! Бомжи, небось, зимой залезли, не поделили что-то, укокошили кого-то в драке и по частям запихали в этот шкафчик!

Мне велели отойти подальше, хотя специалистом по уголовке среди них была как раз я, а сами, надев садовые перчатки, резко сдернули крючок и распахнули створки… Не знаю, что было бы страшнее: расчлененка или то, что мы там увидели….

Оказывается, с осени, ожидая голода, папа тайно стаскивал на дачу и прятал в этом столике то, что можно было купить и могло долго храниться. Это были мало востребованные крупы и подсолнечное масло в пластиковых тубах. Похоже, что все окрестные мыши и крысы, тоже боясь голода, пришли к этому источнику изобилия. А у них, как известно, нет центров насыщения…Они прогрызли эти тубы, объедались крупой, пропитавшейся постным маслом, и подыхали там же. Хичкок отдыхает. Жаль, Верещагина среди нас не было, мог бы написать после Апофеоза Войны Апофеоз Голода….

Я долго отпивалась студеной колодезной водой и открывала все окна и двери, а папа с зятем отволокли этот мышиный саркофаг на кострище и запалили. От масла пламя поднималось выше забора почти до проводов электропередач, а на всю Малаховку запахло горелыми жареными пирожками. Папа отводил от нас глаза и непонятно, то ли плакал, то ли смеялся. А на обратном пути домой вроде шутя сказал:»Даже не посмотрели, может, там и уцелело что-то…». Но больше запасов не делал.

Хочется верить, что мы все без запасов легко обойдемся и никому больше не суждено будет узнать, что такое голод не с точки зрения дамы с собачкой, а на самом деле. Я, кстати, папина дочка, гречку в Утконосе заказала, по крайней мере, чтоб если не нам, то собаке хватило на некоторое время. Пожалуй, пару пакетов вдове академика занесу, чтоб меньше волновалась.

Share
Статья просматривалась 184 раз(а)

1 comment for “Татьяна Хохрина. Утром было довольно холодно…

  1. Виктор (Бруклайн)
    22 марта 2020 at 14:22

    Татьяна Хохрина

    Утром было довольно холодно, но лупило такое яркое солнце, что, ежась, я вынырнула на балкон и гуляла по нему, как заключенный по крыше тюрьмы. По двору ползла соседка, вдова академика, и на больных, венозных ногах волокла добычу из Ашана, останавливаясь каждые пять метров перевести дух. В одной руке она несла огромный бесформенный пакет, из которого торчали длинные упаковки макарон и еще какие-то кульки и пачки, другой тянула останки детской допотопной коляски, загруженной бутылками масла, сахаром, геркулесом и куриными запчастями. Коронавирусный набор. Колесико коляски зацепилось за бордюр, на тротуар плюхнулась и бисером рассыпалась на радость пернатым пачка пшена, а вылетевшая следом бутылка масла на удивленье уцелела. Старуха подхватила ее, требовательно оглядела и ощупала, удостоверилась в сохранности, запихнула обратно поглубже и исчезла в подъезде.

    — Вот Вам и вдова академика! Куда что девалось! Все боится голодной смерти в свои восемьдесят шесть!
    Оказалось, я не одна наблюдала за старухой. Еще и барышня из соседнего подъезда, выгуливавшая тут же в палисаднике собачку.
    — Удивительно, все запасы делают, на вторую жизнь наверное! Не боится вот так, под тяжестью кошелок рухнуть и ноги протянуть под своими же макаронами с перловкой! Больное поколение! Ведь, небось, не голодала никогда с академиком-то, поди, пшенку эту из Кузнецова трескает и на Фаберже любуется! А все боится не доесть…

    Мне стало совсем зябко. Может, от резкого, пронизывающего ветра. А, скорее, от этой все понимающей в жизни соседки с собачонкой. И я вернулась в тепло на кухню. И за пустым столом словно увидела папу.

    Половину своей жизни он все время недоедал или по-настоящему голодал.Сначала в детстве, в коллективизацию, в деревне, потом переехав учиться в Малаховку, к старшему брату. Потом, сразу после десятого класса, на Финской войне. Нехотя рассказывал, что адский там был голод, иногда охота только и спасала. Потом в блокаду, когда был на Ленинградском фронте и умирал от дистрофии. Через много лет мне такие же знающие, как барышня с собачкой, потом указывали, что солдат отлично кормили и голодать он не мог. Точно не мог, но почему-то голодал.

    Папа очень красиво, интеллигентно ел. Но я не любила на это смотреть. Он часто ел с закрытыми глазами и в этом было какое-то жутковатое священнодействие. Всегда доедал до последней крошки, хотя был малоежкой и иногда ел через силу. Все всегда ему было вкусно. Неважно, были это бабушкины изыски или стакан кефира с черствой булкой. Это была еда. Еда не могла быть невкусной. И он не терпел, если кто-то из домашних, особенно мы с сестрой, заглянув в холодильник, могли занудить:»Уууу, ничего нетуууу…Это не вкусно, я не хочуууу». У него начинали ходить на скулах желваки и он резко говорил, что если в доме есть хлеб и тарелка супа, то дом — полная чаша.

    К этому времени родители прилично зарабатывали, были возможности все достать, дома действительно всегда все было, да еще бабушка сказочно готовила, но отношение к еде у него не менялось. И он все время старался сделать какой-то запас. Причем не дефицитных продуктов, которые люди приберегали для гостей и праздников, а самых простых, дешевых, примитивных и у нас редко готовившихся. Просто чтобы были. Он не забывал голод, боялся его и не то, чтобы ждал, но не исключал. Тем более, что периодически для этого были некоторые основания или подозрения. Как, например, в конце восьмидесятых. Пока не произошел один курьез.

    Как-то, году в 88-89, мы приехали в мае на дачу, чтобы вымыть ее к летнему переезду. Тогда там еще не было никаких особых удобств и зимой, если мы там и появлялись, то только чтобы убедиться, что дача стоит на месте. Вот и в тот раз мы не были там, наверное, с января. Открыли тяжелую дверь, прошли сквозь летнюю терраску в дом и замерли. В доме стоял тяжелый отвратительный сладковатый запах. Известный и папе, и мне, и моему мужу из уголовно-правовой практики. Трупный.
    Первое, что мы подумали, — зимой в пустовавший дом кто-то залез и помер. Папа и мой муж пошли обходить скудные владенья в поисках останков. Ничего. А запах есть. Тогда мы попытались определить, откуда он исходит, и поиск привел нас за печку, в темную зимнюю кухню без окон, к старому как мир кухонному столу, крашенному бордовой краской, где под столешницей была огромная, до пола емкость, прикрытая двумя дверцами на крючке.

    — Расчлененка, — уверенно сказали Знатоки. — Понятное дело! Бомжи, небось, зимой залезли, не поделили что-то, укокошили кого-то в драке и по частям запихали в этот шкафчик!

    Мне велели отойти подальше, хотя специалистом по уголовке среди них была как раз я, а сами, надев садовые перчатки, резко сдернули крючок и распахнули створки… Не знаю, что было бы страшнее: расчлененка или то, что мы там увидели….

    Оказывается, с осени, ожидая голода, папа тайно стаскивал на дачу и прятал в этом столике то, что можно было купить и могло долго храниться. Это были мало востребованные крупы и подсолнечное масло в пластиковых тубах. Похоже, что все окрестные мыши и крысы, тоже боясь голода, пришли к этому источнику изобилия. А у них, как известно, нет центров насыщения…Они прогрызли эти тубы, объедались крупой, пропитавшейся постным маслом, и подыхали там же. Хичкок отдыхает. Жаль, Верещагина среди нас не было, мог бы написать после Апофеоза Войны Апофеоз Голода….

    Я долго отпивалась студеной колодезной водой и открывала все окна и двери, а папа с зятем отволокли этот мышиный саркофаг на кострище и запалили. От масла пламя поднималось выше забора почти до проводов электропередач, а на всю Малаховку запахло горелыми жареными пирожками. Папа отводил от нас глаза и непонятно, то ли плакал, то ли смеялся. А на обратном пути домой вроде шутя сказал:»Даже не посмотрели, может, там и уцелело что-то…». Но больше запасов не делал.

    Хочется верить, что мы все без запасов легко обойдемся и никому больше не суждено будет узнать, что такое голод не с точки зрения дамы с собачкой, а на самом деле. Я, кстати, папина дочка, гречку в Утконосе заказала, по крайней мере, чтоб если не нам, то собаке хватило на некоторое время. Пожалуй, пару пакетов вдове академика занесу, чтоб меньше волновалась.

Добавить комментарий