Марина Гарбер. В день запрещения любви…

В день запрещения любви
мы спали, как всегда, без света,
но от сурового запрета
не спрятались и не спасли
ни этот свет, ни визави,
ни Маяковского «Про это».

Пустопорожне, ни по ком
колокола с утра звонили,
шли горожане в исполком,
в аптеку, ЖЭК и гастроном,
и говорили: «Всё пучком!», —
и никакого «или-или».

В снега, как в плотную бумагу,
упаковав — жука в коре,
луну, качели во дворе,
припрятанные в рукаве
сомнения, — всё ради блага
топили, как щенят в ведре.

В день истощения огня
ничто ещё не пошатнулось,
по-прежнему плыла земля —
пустого плавания для,
и я, коря себя за глупость,
шла прочь от дома, не огля…

Был на слуху самоотвод,
и каждый, у себя на страже
встав, доносил, следил, и даже,
беря микрорайон на понт,
самоотвёлся горизонт
и вычеркнулся из пейзажа.

В день развенчания меня
грудная распахнулась клетка.
«Без сердца будет легче, детка,
день ото дня, день ото дня», —
так сердобольная соседка
вещала, кольцами звеня.

Лязг припортового оркестра
пыталась заглушить волна,
но всплески были неуместны,
покуда в белом, как невесты,
монашки в длинные реестры
вносили наши имена.

В день избавленья от тоски
казалось, счастье было близко,
пивные полнились ларьки,
шумел камыш… Но у реки
кого просили чудаки
быть вычеркнутыми из списка?

Share
Статья просматривалась 128 раз(а)

1 comment for “Марина Гарбер. В день запрещения любви…

  1. Виктор (Бруклайн)
    9 ноября 2019 at 23:01

    Марина Гарбер

    В день запрещения любви
    мы спали, как всегда, без света,
    но от сурового запрета
    не спрятались и не спасли
    ни этот свет, ни визави,
    ни Маяковского «Про это».

    Пустопорожне, ни по ком
    колокола с утра звонили,
    шли горожане в исполком,
    в аптеку, ЖЭК и гастроном,
    и говорили: «Всё пучком!», —
    и никакого «или-или».

    В снега, как в плотную бумагу,
    упаковав — жука в коре,
    луну, качели во дворе,
    припрятанные в рукаве
    сомнения, — всё ради блага
    топили, как щенят в ведре.

    В день истощения огня
    ничто ещё не пошатнулось,
    по-прежнему плыла земля —
    пустого плавания для,
    и я, коря себя за глупость,
    шла прочь от дома, не огля…

    Был на слуху самоотвод,
    и каждый, у себя на страже
    встав, доносил, следил, и даже,
    беря микрорайон на понт,
    самоотвёлся горизонт
    и вычеркнулся из пейзажа.

    В день развенчания меня
    грудная распахнулась клетка.
    «Без сердца будет легче, детка,
    день ото дня, день ото дня», —
    так сердобольная соседка
    вещала, кольцами звеня.

    Лязг припортового оркестра
    пыталась заглушить волна,
    но всплески были неуместны,
    покуда в белом, как невесты,
    монашки в длинные реестры
    вносили наши имена.

    В день избавленья от тоски
    казалось, счастье было близко,
    пивные полнились ларьки,
    шумел камыш… Но у реки
    кого просили чудаки
    быть вычеркнутыми из списка?

Добавить комментарий