Об Эренбурге — великом поэте, любовнике и конформисте

И Марс, и Эрос, и Венера,
Поверь, они не стоят все
Стиха ослепшего Гомера
В его незыблемой красе.

Илья Эренбург

 

Эренбург  не раз говорил, что прежде всего считает себя не   публицистом  и не  прозаиком, а поэтом.  Однако, в отличие от прославившей его военной публицистики (за 4 года войны — 1700 статей!) , от модернистки-хулиганского  романа Хулио-Хуренито,  получившего одобрение скупого на похвалы Набокова, от шумно, почти скандально известных мемуаров середины 60-ых, Эренбург-поэт мало известен широкому читателю.

А между тем,  лучшее лирическое стихотворение об ужасах сталинского террора написал он:

Додумать не дай, оборви, молю, этот голос,

Чтоб память распалась, чтоб та тоска раскололась,

Чтоб люди шутили, чтоб больше шуток и шума,

Чтоб, вспомнив, вскочить, себя оборвать, не додумать,

Чтоб жить без просыпу, как пьяный, залпом и на пол,

Чтоб тикали ночью часы, чтоб кран этот капал,

Чтоб капля за каплей, чтоб цифры, рифмы, чтоб что-то,

Какая-то видимость точной, срочной работы,

Чтоб биться с врагом, чтоб штыком — под бомбы, под пули,

Чтоб выстоять смерть, чтоб глаза в глаза заглянули.

Не дай доглядеть, окажи, молю, эту милость,

Не видеть, не вспомнить, что с нами в жизни случилось.

 

Одно из самых пронзительных творений русской любовной лирики 20-го  века тоже принадлежит ему:

 

В зените бытия любовь изнемогает.

Какой угрюмый зной!

И тяжко, тяжко мне,

Когда, рукой обвив меня, ты пригибаешь,

Как глиняный кувшин, ища воды на дне.

Есть в летней полноте таинственная убыль,

И выжженных озер мертва сухая соль.

Что если и твои доверчивые губы

Коснутся лишь земли, где тишина и боль?

Но изойдет грозой неумолимый полдень

— Я, насмерть раненный, еще дыша, любя,

Такою нежностью и миром преисполнюсь,

Что от прохладных губ не оторвут тебя.

 

В первом – трагическое осознание переживаемого зла такого библейского масштаба,   что мысли о нем не избыть ни работой, ни ратными подвигами. Написано оно в страшное время разгара ежовщины, когда весной 1938 года Эренбурга вынудили присутствовать на  3-ем Политическом Московском Процессе, где на скамье подсудимых (за попытку убить Ленина  в 1918-ом !) среди прочих находился и его близкий с гимназических лет друг, Николай Бухарин.

Во втором — подлинность  прерывистого любовного бреда, раскалённой до последнего предела чувственной страсти.  31-летний поэт Илья  Эренбург написал его  в 1922 году, и  посвящено оно первой  его возлюбленной, Елизавете Полонской. В 1908-1909 в Париже  они оба были юными поэтами-эмигрантами,  которым тогда казалось, что революционная деятельность важнее стихов, но и у нее и у него страсть к поэзии и  иронический склад ума пересилили временное увлечение большевизмом.

Она позже стала настоящим поэтом, единственной Серапионовой Сестрой в литературном  содружестве «Серапионовы Братья».

Он, как любой истинный  «гений века»,  был многолик, парадоксален, и  в силу переливчатого разнообразия своих деяний не укладывался  ни в какие однозначно и строго очерченные рамки и определения.  «Толпа из одного человека».  Юный большевик-подпольщик. Поэт Серебряного Века, десятилетия живший в Париже. Пророк, предсказавший крах Европы. Публицист Великой Отечественной, к которому  танкисты и летчики в своих письмах обращались «дорогой Илюша». Увенчанный сталинскими премиями провозвестник «оттепели», по титулу его книги давшей имя целой эпохе. Негласный сталинский засланец в мир  левой западноевропейской интеллигенции. Учитель шестидесятников, с их самоиздатом и оппозицией властям. Автор  превосходных католических стихов прославляющих  культ Мадонны. Спаситель евреев от грандиозного всероссийского  погрома 53-го года. Принципиальный враг идеи создания  Израиля (теория «соли в солонке»). Составитель на пару  с Гроссманом страшной «Черной Книги», собрании документальных свидетельств  зверского уничтожения советских евреев в зонах нацисткой оккупации; и т.д. и т.п.

Неслабый такой списочек, причем, неполный.

Как уже было сказано,  в доверяющей ему, «западнику», интеллектуалу и гуманисту, Западной Европе,  он пребывал в незавидной роли неофициального агента влияния Сталина, так же как и последующих советских упырей помельче. Когда он заверял доверчивых представителей западной элиты, половина которой числилась у него в  друзьях и знакомцах,  что в Советской России нет политических репрессий, нет антисемитизма, нет юридического произвола, — ему верили. Непереносимое чувство вины, что  он,  вольно или невольно,  долгие годы был обслугой дьявола,  до конца жизни было мучительнейшим его переживанием.  Если этому и были хоть какие-то оправдания во времена противостояния нацизму, то в послевоенное время, когда параноическое правление Сталина  продолжало террор  против своего народа-победителя,  — никаких смягчающих обстоятельств уже не было. За год до смерти он написал:

…Не за награду — за побои

Стерег закрытые покои,

Когда луна бывала злая,

Я подвывал и даже лаял

Не потому, что был я зверем,

А потому, что был я верен —

Не конуре, да и не палке,

Не драчунам в горячей свалке,

Не дракам, не красивым вракам,

Не злым сторожевым собакам,

А только плачу в темном доме

И теплой, как беда, соломе.

Невзирая на явно имевший место конформизм,  Господь, именно Илью Эренбурга сделал своим орудием для задуманного Им спасения евреев в Пурим 53-го года.  Наши сородичи, от родителей до внуков, и дальше, от поколения к поколению, все мы обязаны жизнью  «уму и сообразительности» Ильи Григорьевича, в разгаре «дела врачей»  написавшему  советскому Аману свое знаменитое письмо. Оно  отвело от  евреев, хотя бы на время,  уже  уготованную для них  беду всесоюзного погрома и последующей депортации. Написание этого хитроумного письма было  отчаянным поступком самоубийцы. Ведь ни сам Эренбург, как, собственно, и никто другой, не мог предсказать реакции на это письмо всесильного хозяина Кремля. Но через месяц после того, как оно легло на его стол, Бог  погубил злодея, а Эренбурга и евреев миловал.  Какой животный страх, какое адское напряжение всех нервных и физических сил пережил в конце зимы 53-года  сам Эренбург,  утонченный интеллектуал, избалованный славой и комфортом невротик, легко теряющий способность спать и  есть при любом стрессе*, трудно нам, сегодняшним обывателям, и представить.

В середине 60-х потрясенная страна прочла его  «Люди, годы, жизнь».  Только тогда, в 60-ых, перестав наконец бояться, он распоясался окончательно и отдал этой книге все, что долгие годы хранил в столе и в памяти. В ней он не перестает  оправдываться, отвечая самому себе на вопрос, которым и дома и за границей  изводили его до конца жизни: почему Сталин не пустил его в расход, как других его собратьев по перу?  Но главное в том, что в этих  сенсационно-знаменитых мемуарах, опубликованных в «Новом Мире» Твардовского,  он исподволь сумел открыть миллионам своих сограждан, в каком страшном Зазеркалье выпало им родиться и жить. Сделал он это по иному, чем Солженицын в своем «Архипелаге». Он просто рассказал советским людям о тех, с кем, прожив долгие годы на Западе, был лично знаком, Он вернул в культурный обиход своих сограждан их имена, украденные у них партийными сатрапами, держимордами от культуры, ,  сплошь невеждами и ханжами. Вернул по праву принадлежащее  нам наследие, от стихов  Марины Цветаевой и Мандельштама,  до картин Пикассо и Модильяни. Это ему страна обязана первыми сборниками Цветаевой, Бабеля, Мандельштама. Первыми персональными выставками Пикассо и Шагала.

Он взял на себя роль  просветителя своего народа, в те смутные времена, когда усилиями безумных правителей великой страны, она  жила в культурных сумерках, недостойных ее великой истории.

Но все же, в первую очередь,  он был колоссальным русским поэтом, что доказывается приведенными в начале этих заметок шедеврами его  лирики. Впрочем, тому, кто обладая мало-мальски  хорошим слухом, прочел том его алмазных стихов, ничего доказывать не надо.

Они с Лизой расстались совсем юными, но потом были в переписке более полувека,  до самой его смерти. Ей первой, а не тем, другим, следующим  за ней возлюбленным, посылал он все, что выходило из-под его пера. Если ей что-то не нравилось в его стихах, он не раздумывая переделывал их.

Тогда, в начале жизни, когда она уехала из Парижа домой, он послал ей письмо, в котором были такие строки:

«За правду — правда. Не отдавай еретичества. Без него людям нашей породы (а порода у нас одна) и дня нельзя прожить… Мне кажется, что разно, но равно жизнью мы теперь заслужили то право на по существу нерадостный смех, которым смеялись инстинктивно еще детьми. Не отказывайся от этого. Слышишь, даже голос мой взволнован от одной мысли. Мы евреи. Мы глотнули парижского неба. Мы поэты. Мы умеем насмехаться. Мы… Но разве этих 4 обстоятельств мало для того, чтоб не сдаваться?»

Елизавета Полонская, за четыре месяца до его смерти, уже седовласой старухой, послала ему такое поэтическое признание:

Дорогой Илья,

Мы уже забыли юность друг друга, но в этот канун первого мая захотелось поздравить тебя и послать тебе стихи.

Позднее признание

Вижу вновь твою седую голову,

Глаз твоих насмешливых немилость,

Словно впереди еще вся молодость,

Словно ничего не изменилось.

Да, судьба была к тебе неласкова,

Поводила разными дорогами…

Ты и сам себя морочил сказками,

Щедрою рукою отдал многое.

До конца я никогда не верила.

Все прошло, как будто миг единственный.

Ну, а все-таки, хоть все потеряно,

Я тебя любила, мой воинственный. Твоя Лиза

Но он в то время уже готовился к смерти. Готовился  к расставанию не только с жизнью, но и с последней своей любовью, шведкой еврейского происхождения, чуть не 30-ю годами его моложе — Лизлоттой  Мэр. Когда-то ее семья бежала из нацисткой Германии, и переде тем, как осесть в Швеции, 13 лет прожила с родителями-коммунистами . Она  прекрасно  говорила по-русски. В переписке они до конца были на «Вы». Как раз в те годы (начиная с их знакомства в  50-ом ) Эренбург, в качестве посланца Советской России,  руководил «борьбой за мир во всем мире».  Как изумились бы  «полезные идиоты» Запада, узнав волнующие  детали  о деятельности международных тусовок, посещаемых ими со столь простодушным энтузиазмом.  Им бы открылось, что   Кремль так щедро оплачивал  Конгрессы Мира единственно для того, чтобы руками левой интеллигенции запада  расшатывать решимость их правительств увеличивать и развивать свой ядерный потенциал.  Было и еще одно, на этот раз совершенно интимное обстоятельство, сокрытое от наивных участников Конгресса. От участников,  но не от главного «борца за мир» Ильи Эренбурга. Дело в том, что ему было дозволено самому решать, когда и где проводить сходки полезных советскому режиму идиотов. И делал он это  именно в то время и в тех городах Европы, куда удобней было приехать Лизлотте. Она ведь была женой  крупного политического деятеля Швеции социал-демократа Ялмара Мэра.

Хотя до гениального «В зените бытия любовь изнемогает» он уже никогда не поднялся, многие прекрасные стихи последних лет посвящены ей, Лизлотте Мэр. Как бедная Любовь Михайловна Козинцева (двоюродная племянница и жена Эренбурга и  родная сестра режиссера Козинцева) столько лет (с 1919-го)  со всем этим справлялась,  знает только она одна.

В среду утром 30 августа 1967-го года немощного Эренбурга повезли с дачи домой. Врачи настаивали, чтобы он переехал на городскую квартиру. Тем более, что на 31-ое был заказан телефонный разговор со Стокгольмом. Его везли в машине скорой помощи, привязанного к носилкам. Звучит как сюр, но он в дороге упрекал преданнейшую свою подругу, жену Любу, что «она никогда его не любила». Последнюю свою ночь на земле он спал хорошо, но до назначенного разговора со своей последней любовью  не дожил, хотя жену под каким-то предлогом увели из дому,  чтобы он мог спокойно поговорить с ней.   Любу, жену, он, кстати, тоже  любил совершенно беззаветно. Как  и положено добропорядочному еврейскому мужу,  всегда ужасно тревожился об ее здоровье,  никогда с ней не расставался и никому не обещал с ней развестись. Хотя  между Лизой Полонской и Лизлоттой Мэр было некое количество женщин, вовсе не случайно становившихся героинями его любовной лирики. Одна из них —  мать его единственного ребенка, прелестная  медичка Екатерина Шмидт, была, судя по стихам, ей посвященным, самой страстной и глубокой его любовью. Родив Эренбургу дочь Ирину,  когда ему было всего 20 лет, она ушла от него, понимая, что «с такими, как он, семью  заводить нельзя».

Но нам осталось «В Брюгге», где рефреном звучит гениальная метафора любви-жала:

…Все мне кажется тогда музеем чинным,
Одиноким, важным и таким старинным,
Где под стеклами лежат камеи и эмали,
И мои надежды, и мои печали,
И любовь, которая, вонзивши жало,
Как оса приникла и упала.

А вот Лизлотте Мэр, последней из этого дон-жуанского списка, которому мог бы позавидовать и сам Пушкин,  мы обязаны строчками, исполненными  по-тютчевски горького осознания счастья последней любви, нежданно пришедшей  в тот «вечерний час  жизни», когда ее уже не ждут:

Про первую любовь писали много,

— Кому не лестно походить на Бога,

Создать свой мир, открыть в привычной глине

Черты еще не найденной богини?

Но цену глине знает только мастер —

В вечерний час, в осеннее ненастье,

Когда все прожито и все известно,

Когда сверчку его знакомо место,

Когда цветов повторное цветенье

Рождает суеверное волненье,

Когда уж дело не в стихе, не в слове,

Когда все позади, а счастье внове.

Когда он умер, о предстоящей гражданской панихиде в ЦДЛ  не сообщила ни одна газета, трусливо опасаясь «беспорядков». И все-таки к  гробу его пришло  великое множество лучших людей страны, от простых читателей до цвета  художественной элиты.  В скорбной процессии было откровенно много еврейских лиц, и молодых и старых. Он спас от гибели свой народ в 53-ом, он был их неустанным заступником перед властью после войны, и они, благодарные ему, пришли проводить его в последний путь.

«Новодевичье» закрыли не то «на ремонт», не то «на переучет»,  чтобы не пускать на похороны толпы людей, желающих в них участвовать. Даже у Твардовского возникли проблемы на входе, пока он, изумившись милицейскому произволу,  не напомнил стражам порядка, что они задержали члена Центрального Комитета. Надо полагать, что люди все-таки прорвались к могиле, потому, что Надежда Мандельштам в связи с похоронами Эренбурга писала  именно о  них:

…толпы пришли на его похороны, и я обратила внимание, что в толпе — хорошие человеческие лица. Это была антифашистская толпа, и стукачи, которых массами нагнали на похороны, резко в ней выделялись. Значит, Эренбург сделал свое дело… Может быть, именно он разбудил тех, кто стали читателями самиздата.

Эренбурга дарили дружбой лучшие люди эпохи. В день его смерти   телеграммы соболезнования пришли на имя вдовы буквально со всех концов земли. Перечислять известные всему миру имена  отсылателей — никакого места не хватит. Борис Слуцкий, один из самых близких ему в последние годы людей, которого «искусствоведы в штатском» лишили на похоронах слова, воздал своему другу  сполна,  написав  цикл стихов его памяти. Там есть слова, достойные лечь венком на могилу самого неупорядоченного из  «гениев 20-го  века»:

Эти искаженные отчаяньем
старые и молодые лица,
что пришли к еврейскому печальнику,
справедливцу и нетерпеливцу,

что пришли к писателю прошений
за униженных и оскорбленных.
Так он, лежа в саванах, в пеленах,
Выиграл последнее сражение.

P.S.

В последний свой приезд в Москву, я была на Новодевичьем, и среди прочих, нашла там могилу Эренбурга. С гранитного монолита смотрит барельефный его портрет — репродукция в металле со знаменитого наброска Писассо.

Стоя у могилы Эренбурга я почему-то вспомнила прелестные, ранние  его стихи из цикла «Одуванчики»:

Мне никто не скажет за уроком «слушай»,

Мне никто не скажет за обедом «кушай»,

И никто не назовет меня Илюшей,

И никто не сможет приласкать,

Как ласкала маленького мать.

Я узнала их лишь после отъезда из России, но успела прочесть  их выросшему уже в эмиграции  сыну Илюше, названному так в честь Ильи Григорьевича Эренбурга.

 

* В августе 39-го года  после заключения пакта о дружбе и ненападении Молотова-Риббентропа он, понимавший лучше других, со злом какого масштаба братается его страна, перестал  есть твердую пищу, питаясь только перекрученным укропом. Длилось это невротическое состояние восемь месяцев, за которые он превратился буквально в свою тень.

 

 

 

 

 

Share
Статья просматривалась 647 раз(а)

12 comments for “Об Эренбурге — великом поэте, любовнике и конформисте

  1. Елена Цвелик
    7 октября 2019 at 20:05

    Дорогая Соня, прекрасная статья! Chapeau!

  2. Александр Винокур
    18 июня 2019 at 16:52

    ***
    Вспоминаю себя, читающего
    Книгу жизни Ильи Эренбурга.
    Опоздавший журнал листающего
    Беспорядочно, быстро, сумбурно.

    С бутербродом, наспех умывшегося,
    В непротопленной утром квартире
    На раскопках давно случившегося
    В предвкушении нового мира.

    • Соня Тучинская
      18 июня 2019 at 17:50

      «На раскопках давно случившегося
      В предвкушении нового мира.» — да, Александр, точнее об этих судьбоносных для России мемуарах не скажешь.

  3. Соня Тучинская
    18 июня 2019 at 2:27

    Переношу сюда необычайно лестный для меня отзыв Лазаря Беренсона, оставленный в Гостевой.

    Л. Беренсон. Эренбург — колоссальный еврей.
    Еврейское государство — 2019-06-17 08:59:00(591)

    Права госпожа Беленькая — Соня Тучинская и в этой работе на высоте. Мало известная фактологическая основа + достойные эмоции + отличное владение пером.
    Естественно, что меня особенно впечатлила та часть эссе, где о еврейской теме Эренбурга. Полностью согласен с её оценкой значимости слова и личности ИГ в судьбе советского еврейства, напомнил бы только и о «Чёрной книге» и о массовом заступничестве за «униженных и обиженных» соплеменников.
    Рискну, используя определение автора — «он был колоссальным русским поэтом», сказать: он был колоссальным евреем.
    Знаю о претензиях к его «антиизраильским» высказываниям.
    «Мракобесы издавна выдумывали небылицы, желая представить евреев какими-то особенными существами, непохожими на окружающих людей… Они уверяли, будто евреи – это люди, лишенные чувства родины, вечные перекати–поле; мракобесы клялись, что евреи различных стран объединены между собой какими-то таинственными связями…Мракобесы говорят, что существует некая мистическая связь между всеми евреями мира…Конечно, есть среди евреев и националисты и мистики. Они создали программу сионизма, но не они заселяли Палестину евреями. Заселяли Палестину евреями те идеологи человеконенавистничества, те адепты расизма, те антисемиты, которые сгоняли людей с насиженных мест и заставляли их искать – не счастье, а право на человеческое достоинство – за тридевять земель».
    Да, это из его статьи “По поводу одного письма” в “Правде” 21 сентября 1948 года.
    Стоит умерить гнев и, обратив внимание на дату, оценить защитную функцию этого его публичного заявления в центральном органе партии. (обстоятельства и подробности см. http://www.famhist.ru/famhist/sarn_st_po/0012fb05.htm ).

    Немногим известно, что ещё в 1911г. в одном сборнике напечатано его стихотворение «Еврейскому народу», проникнутое гордостью за свой народ, за его великое прошлое, болью за настоящее и надеждами на будущее в родной стране, «где счастье знал ты в юности своей», о библейской юности еврейства в Палестине, куда звали «националисты и мистики и создавали программу сионизма»
    А его стихотворения о трагедии Холокоста говорят о еврействе Эренбурга много больше его вынужденного комформизма. Есть отличная работа Якова Рабиновича «ЕВРЕЙСКАЯ ТЕМА В МНОГОГРАННОМ ТВОРЧЕСТВЕ ИЛЬИ ЭРЕНБУРГА».
    И ещё. ИГЭ обогатил русскую поэзию не только своими стихами. Он открыл широким читательским кругам Бориса Слуцкого, опубликовав в июне 1956 года статью «О стихах Бориса Слуцкого» в «Литературной газете», где указал на масштаб автора, ещё до того как была опубликована первая книжка Слуцкого.
    И за Илью Григорьевича, и за Бориса Абрамовича русской поэзии стоит благодарить их еврейских мам.
    Эренбург и Слуцкий — большая тема, творческая, национальная, личная. На смерть ИГ в 1967 г. поэт отозвался стихотворным циклом. Ниже несколько строк из него:

    Эти искаженные отчаяньем
    старые и молодые лица,
    что пришли к еврейскому печальнику,
    справедливцу и нетерпеливцу,

    что пришли к писателю прошений
    за униженных и оскорбленных.
    Так он, лежа в саванах, в пеленах,
    Выиграл последнее сражение.

    • Соня Тучинская
      18 июня 2019 at 2:37

      Благодарю Вас за развернутый комментарий, дорогой Лазарь! Вы правы, еврейская тема практически не затронута в этих поверхностных заметках, написанных на коленке. Еврейство Эренбурга — это отдельная огромная тема. И я ее касалась в одном из своих эссе, посвященном юбилейному Дню Освобождения Освенцима, который (27 января) неслучайно совпадает с днем рождения Ильи Эренбурга.
      Поразившие меня стихи Слуцкого памяти Эренбурга, которые Вы привели в своем отзыве (я их не знала, хотя Слуцкий — мой любимейший поэт) я позволила себе скопировать в финальную часть этих заметок.

      Я поняла, что этот текст — черновик к тому, что я должна написать об Эренбурге. Я очень хорошо чувствую его именно через его стихи. И знаю много нерасхожего об его удивительной жизни. Еще раз, спасибо Вам за слова.

  4. Иегуда Ерушалми
    17 июня 2019 at 21:26

    Соня, браво!

  5. Ефим Левертов
    16 июня 2019 at 20:17

     …Я ждал ее, как можно ждать любя,
    Я знал ее, как можно знать себя,
    Я звал ее в крови, в грязи, в печали.
    И час настал — закончилась война.
    Я шел домой. Навстречу шла она.
    И мы друг друга не узнали.

    Она была в линялой гимнастерке,
    И ноги были до крови натерты.
    Она пришла и постучалась в дом.
    Открыла мать. Был стол накрыт к обеду.
    «Твой сын служил со мной в полку одном,
    И я пришла. Меня зовут Победа».

    • Соня Тучинская
      16 июня 2019 at 20:47

      Да, Ефим. «День Победы» — «такой день», а в голосе горечь от сознания непомерной цены, которую заплатили победители. А еврейские его стихи? «Мать мою звали по имени Хана». Они просто гениальны
      Для меня Эренбург в первом ряду русской поэзии. Но как поэт, он, к сожалению, очень мало известен. И в России тоже.

  6. Инна Беленькая
    16 июня 2019 at 10:11

    Соня, вы, как всегда, на высоте. Так еще никто не писал об Эренбурге.

    • Соня Тучинская
      18 июня 2019 at 2:41

      Нет, Инна, это написано за несколько часов, просто для разогрева. Надо лучше написать, полнее, острее. Я постараюсь это сделать.

  7. Соня Тучинская
    16 июня 2019 at 7:33

    Но он в то время уже готовился к смерти. Готовился к расставанию не только с жизнью, но и с последней своей возлюбленной, шведкой еврейского происхождения, чуть не 30-ю годами его моложе — Лизлоттой Мэр. Когда-то она девочкой жила с родителями-коммунистами в сталинской России. И говорила по-русски. В переписке они до конца были на «Вы». Как раз в те годы (начиная с их знакомства в 50-х ) Эренбург, в качестве посланца Советской России, руководил «борьбой за мир во всем мире». Как изумились бы «полезные идиоты» Запада, узнав, что щедро оплачиваемые Кремлем Конгрессы Мира, где их задуривали с единственной целью требования от своих правительств разоружаться, проводились по инициативе Эренбурга именно в то время и в тех городах Европы, куда удобней было приехать Лизлотте. Она ведь была женой крупного политического деятеля Швеции социал-демократа Ялмара Мэра.

Добавить комментарий