«День всех влюбленных» в хорошей компании: Пушкин, Вересаев, Эпштейн.

Это написано непосредственно 14 февраля, именнашта в день, когда мОлодежь и пОдростки всего мира интенсивно обмениваются валентайками. Но так как я в этот светлый праздник находилась под редакторской епитимьей, то публикую эту эссешку (?) сейчас.
____________________________________________
Валентайки избранникам  сердца пишут не только простодушные обыватели. Пушкин, к примеру, за свою короткую жизнь написал их немерено. Правда, для этого он использовал не открытки с сердечками, а  костюмированные баллы, альбомы хорошеньких женщин, или роман в стихах «Евгений Онегин».
—————————
Язык и ум теряя разом,
Гляжу на вас единым глазом:
Единый глаз в главе моей.
Когда б судьбы того хотели,
Когда б имел я сто очей,
То все бы сто на вас глядели.
———-
Она глядит на вас так нежно,
Она лепечет так небрежно,
Она так тонко весела,
Ее глаза так полны чувством,
Вечор она с таким искусством
Из-под накрытого стола
Свою мне ножку подала.
—————-
Мне памятно другое время!
В заветных иногда мечтах
Держу я счастливое стремя…
И ножку чувствую в руках;
Опять кипит воображенье,
Опять ее прикосновенье
Зажгло в увядшем сердце кровь,
Опять тоска, опять любовь!..
Ну, и так далее…
Но есть среди моцартовского строя любовной пушкинской лирики одно поразительное творение, о котором хочется воспомнить именно сегодня, начисто позабыв о печенюжках в виде сердечек, от нарядных коробок с которыми, перевязанных алыми ленточками, прогибаются каждое 14 февраля полки всех супермаркетов мира.**********
Нынешней зимой коротаю вечера с «Пушкин в жизни» Вересаева. Читаю беспорядочно, с конца наперед, с середины, потом опять с начала. Когда-то эта книга помогала, хотя бы на время чтения, забыть о смердящем мире «узаконенного абсурда», в котором мы жили в эпоху развитого социализма. Парадоксальным образом, ровно для этих же целей — «уколоться и забыться» — ее можно использовать и сейчас. А ведь уже чуть не три десятилетия прожито в самом что ни на есть оплоте развитого капитализма и непреходящих западных ценностей. Но когда эти ценности на твоих собственных глазах медленно, но верно вырождаются в полную свою противоположность, — в инквизицию политкорректности все более зашкаливающего уровня безумия, невольно приходишь к печальному заключению:
Нынче, по части «узаконенного абсурда» приютившая меня страна ничуть не уступает моему социалистическому отечеству. Вот поэтому и антидот можно не менять.«Пушкин в жизни», за исключением комментариев, не содержит авторской речи. Вересаев взял на себя нечеловечески громадный труд собрать в хронологическом порядке десятки сотен документальных свидетельств современников Пушкина, от метрической записи Богоявленской Елоховской церкви о его рождении до воспоминаний очевидцев последних часов его земной жизни на Мойке 12.

10 февраля — в день смерти Пушкина — мне не хотелось читать донесение старшего врача полиции Иоделича про то, что «первый из них ранен пулею в нижнюю часть брюха…», и я, именно в этот печальный для всех, кто знает русский алфавит день, как бы назло непреложному факту, опять в начале вересаевского сборника, в лицейских годах. Там, среди прочего, есть изумительно интересное свидетельство Ивана Пущина, того самого, который «мой первый друг, мой друг бесценный»:

«Сидели мы с Пушкиным однажды вечером в библиотеке у открытого окна. Народ выходил из церкви от всенощной; в толпе я заметил старушку, которая о чём-то горячо с жестами рассуждала с молодой девушкой, очень хорошенькой. Среди болтовни я говорю Пушкину, что любопытно бы знать, о чем так горячатся они, о чем так спорят, идя от молитвы? Он почти не обратил внимания на мои слова, всмотрелся, однако, в указанную мною чету и на другой день встретил меня стихами: «От всенощной вечор идя домой…» (и т. д.). «Вот что ты заставил меня написать, любезный друг», — сказал он, видя, что я несколько призадумался, выслушав его стихи, в которых поразило меня окончание. В эту минуту подошел к нам Кайданов (лицейский профессор исторических наук. — Т. Ц.), мы собирались в его класс. Пушкин и ему прочел свой рассказ. Кайданов взял его за ухо и тихонько сказал ему: «Не советую вам, Пушкин, заниматься такой поэзией, особенно кому-нибудь сообщать ее».

Двое подростков наблюдают в окно заурядную уличную сценку. Один вглядывается в нее продолжительней другого, который бросает в окно лишь короткий, но цепкий взгляд. На следующее утро второй вручает первому озвученную реконструкцию увиденной ими обоими сцены:

От всенощной вечор идя домой,
Антипьевна с Марфушкою бранилась;
Антипьевна отменно горячилась.
«Постой, — кричит, — управлюсь я с тобой;
Ты думаешь, что я уж позабыла
Ту ночь, когда, забравшись в уголок,
Ты с крестником Ванюшкою шалила?
Постой, о всем узнает муженек!»
— Тебе ль грозить! — Марфушка отвечает:
Ванюша — что? Ведь он еще дитя;
А сват Трофим, который у тебя
И день и ночь? Весь город это знает.
Молчи ж, кума: и ты, как я, грешна,
А всякого словами разобидишь;
В чужой пизде соломинку ты видишь,
А у себя не видишь и бревна.

К слову сказать, в сегодняшней, все более впадающей в ханжество России, эти фривольные стишки юного Пушкина можно публиковать, лишь заменив пошлыми точками то звонкое русское слово, «приличной» замены которому в проказливом моралите финала просто не существует.

В книге «Записи для себя», Вересаев писал:

«Пушкин до конца жизни изумлял знавших его большим цинизмом в отношении к женщинам, – а в творчестве своем давно уже дошел до чистейшего целомудрия, какое редко можно встретить у какого-нибудь другого художника. Это, конечно, не притворство было и не подделка, – на высотах творчества для него органически противны были всякое любострастие и цинизм…»

Сходу напрашивающийся пример – «Я помню чудное мгновенье», хрестоматийно известное любому российскому школьнику. Через три года после написания этого общепризнанного шедевра любовной лирики имя героини, подвигнувшей Пушкина на его создание, упоминается им в письме близкому другу следующим  образом:

Пушкин — Соболевскому
Вторая половина февраля 1828 г. Из Петербурга в Москву

Безалаберный!
Ты ничего не пишешь мне о 2100 р., мною тебе должных, а пишешь мне о M-me Kern, которую с помощию божией я на днях <уеб>…

Однако, Вересаев в качестве иллюстрации своей мысли приводит не расхожее «Я помню чудное мгновенье», а «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем», несравнимое с первым по психологической глубине и художественному совершенству:

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,
Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,
Стенаньем, криками вакханки молодой,
Когда, виясь в моих объятиях змиёй,
Порывом пылких ласк и язвою лобзаний
Она торопит миг последних содроганий!

О, как милее ты, смиренница моя!
О, как мучительно тобою счастлив я,
Когда, склоняяся на долгие моленья,
Ты предаёшься мне нежна без упоенья,
Стыдливо-холодна, восторгу моему
Едва ответствуешь, не внемлешь ничему
И оживляешься потом всё боле, боле —
И делишь наконец мой пламень поневоле!

Вересаев, врач по профессии, сказал по поводу этих строк поразительные слова:

«В сущности, это подробнейшее чисто физиологическое описание двух половых актов, – с страстной женщиной и с женщиной холодной. И какая при этом целомудренная красота, какая чистота!»

Но куда дальше пошел в оценке пушкинского шедевра Михаил Эпштейн — «новый Бахтин», культуролог, философ, эссеист, представитель блестящего поколения филологов и лингвистов далеких 70-х:

«… Такое противопоставление богатой и бедной, оргиастической и заторможенной эротики проводится в стихотворении Пушкина «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…» Максимальная эротика требует крупных и быстрых телодвижений («Когда, виясь в моих объятиях змеей, Порывом пылких ласк и язвою лобзаний Она торопит миг последних содроганий!»), тогда как бедная почти неподвижна, но, создавая барьер на пути инстинкта, тем более чувствительна к саднящей неге его преодоления («Стыдливо-холодна, восторгу моему Едва ответствуешь, не внемлешь ничему И оживляешься потом все боле, боле — И делишь, наконец, мой пламень поневоле!»). Вот это «поневоле» и есть пик и контраст сладострастия, когда огонь растопляет лед, а не лижет жадным языком другой огонь.»

Несколько лет назад в Атланте, куда я часто летаю, чтобы свидаться со старыми и новыми друзьями, мне совершенно случайно выпала удача провести несколько часов в обществе автора вышеприведённого текста. Михаил Эпштейн служил тогда профессором по кафедре славистики Emory University в Атланте, и у него в тот год вышла новая книга «Любовь в пяти измерениях». О ней мы и говорили в его служебном кабинете, прежде, чем он мне ее подписал. Видимо, подробное знакомство с его очаровательно-эпатажной книгой придало мне смелости, и мы «болтали свободно и раскованно» как раз на те самые рискованные темы, которые он столь скрупулёзно, и вместе с тем, столь артистично в ней исследует. Через каких-то пять минут разговор наш принял характер, совершенно непредставимый для первой встречи доселе незнакомых, к тому же, разнополых людей.

Он спросил меня, когда и при каких обстоятельствах я узнала, откуда берутся дети.

Вопрос этот ничуть не показался мне странным, и я поведала ему, что мое детство и отрочество прошли на рабочей окраине Ленинграда. Что про «это» окружающие меня малолетки говорили между собой с циническим откровением, делясь друг с другом сакральными знаниями, добытыми в скотских условиях проживания в одной комнате с не старыми еще родителями. Я сама, вполне сложившийся продукт окружающей меня среды, лет восьми от роду с упоением, помню, повторяла похабнейшую считалку в формате таблицы умножения: одиножды один – шел гражданин, одиножды два – шла его жена, ну, и так далее, вплоть до вполне жеребячьего «описания полового акта» к концу таблицы. Грязная тайна рождения и все, что ей предшествует, была мне к тому времени хорошо известна. Полученная напрямую из уст соседского мальчика, главного дворового авторитета в вопросе про «это»,  она вызывала у меня странную смесь жгучего любопытства и отвращения. В последнем был элемент,…э-э, как бы это поточнее выразиться, — претензии к Создателю, что ли. Зачем Он устроил так, чтобы «любовь» осуществлялась через органы выделения? Такими эвфемизмами, как и понятием «Создатель», я тогда оперировать, разумеется, не могла, а думала об этом простыми, привычно грубыми словами. В сухом остатке думы мои сводились к следующему: ну, неужели нельзя было использовать другие места, ну, скажем, ухо или подмышку. Таким образом, первое, и довольно фундаментальное разочарование в человеческой природе настигло меня в самом нежном возрасте.

Мой высокий собеседник, в свою очередь, поделился собственным опытом познания тайны тайн. Его история была куда короче. Семья его жила в собственном домике, во дворе которого главным другом игр маленького Миши Эпштейна был его родной дедушка. Будучи, вследствие этого, ненормально долго огражден от любых нечистот жизни, будущий знаменитый лингвист и культуролог пребывал в счастливом неведении чуть не до 14-ти лет, греша, правда, не на ухо или подмышку, а на пупок…

Несмотря на такое позднее вхождение в тему, книгу «Любовь в пяти измерениях» написал он, а не я.

Он спросил меня, как я справилась тогда со всем этим с раннего детства налипшим на душу «знанием». И не удивился, когда услышал, что единственное, что отличало меня от моих брутальных сверстников, хотя наши отцы вкалывали простыми работягами на одном и том же заводе, – это запойное чтение хороших книг. Сначала я доставала их из объемистого чрева дивана, на котором спала, и который, таким образом, служил мне одновременно и книжным шкафом и отоманкой. Чесала подряд целыми собраниями сочинений. Чехова, Куприна, Шолом Алейхема, Гоголя…А потом отец стал брать для меня книги в заводской библиотеке.  Вслед за временем, на которое пришлась декламация непечатной «таблицы умножения», настала пора, когда без книг, написанных «лучшими из мертвых», жить было уже как бы совершенно непредставимо. А когда в ход пошли «Анджело» – Пушкина, «Ромео и Джульетта» – Шекспира, «Лиличка!» и «Про это»– Маяковского (с любовной лирики Маяка началась моя неизбывная привязанность к русской поэзии), – мир внутри  меня сказочно преобразился, хотя вокруг меня он оставался тем же. Понимание того, что любовь – это не комбинация поз и телодвижений, а  нечто мучительное и блаженное, что единственно подымает человека над гнусной обыденностью, медленно просачивалось в порченный «улицей» взгляд на «это».

Позже, с другими книгами,  пришло осознание двойственной природы человека, его пугающе равной  предрасположенности к добру и злу, самопожертвованию и эгоизму, милосердию и жестокости. По юношеской дерзости и недомыслию, я думала, что эта неочевидная и сокрытая от других  истина, случайно приоткрылась именно мне. Ведь в школе мне не рассказывали, что об амбивалентной природе человека люди догадывались еще за  тысячу лет до моего рождения:

Мы источник веселья – и скорби рудник.
Мы вместилище скверны – и чистый родник.
Человек, словно в зеркале мир – многолик.
Он ничтожен – и все же безмерно велик!

Ну, вобщем, понятно, что все это отличало меня от моих сверстников больше,  чем даже вызывающе еврейская внешность и фамилия. Годам к 14-15 книжные семена «разумного, доброго, вечного» так  глубоко и надежно проросли в моей отроческой душе, что без боязни нанести ей ущерб, меня уже можно было оставлять в этой жизни без чьего-либо присмотра.

Профессор Эпштейн рассказал мне, как учит русской литературе своих американских студентов, и я от души позавидовала этим оболтусам, в точности, как тем счастливцам, кого в 50-х в Корнельском Университете обучал этому же предмету Набоков. Просто я еще до встречи с Михаилом Эпштейном знала, что на кириллице ТАК, как это делает он, не пишет сегодня, наверное,  никто в мире. Ну, вот навскидку, не хотите читать его большие тексты, как то, по-бахтински гениальное предисловие к собранию сочинений Венички Ерофеева, или, ту же «Любовь в пяти измерениях», прочтите короткое на Снобе, ну вот, хоть – «Тайна обаяния». Прочтите, и поймете, что я ничуть не преувеличиваю.

В конце он подписал мне свою книгу каким-то трогательно несовместимым с его высокоинтеллектуальным статусом, детски-ученическим почерком: «Соне, от почитателя ее читательского дара». Рядом с ним никем, кроме как более или менее вдумчивым читателем, я себя, разумеется, ощущать не могла. Так что, для меня это была не только честь, но и повод через полчаса похвалиться этой подписью перед своими атлантскими друзьями.

Вы скажете, что я забыла о Пушкине, и его дивных стихах. Нет, не забыла. Это все было о них, как одном из проявлений божественной сути искусства. И о  благотворном влиянии последнего на человека. Именно об этом  — с первого до последнего слова.

Стихотворение, о котором идет речь, обращено к юной жене Пушкина, Наталии Гончаровой. 10 февраля в день смерти Пушкина в Церкви Вознесения Господня у Никитских Ворот, знаменитой тем, что в ней проходило венчание поэта, служили панихиду «по великому поэту земли русской». Фотографию с белыми розами у портрета Пушкина снял для меня в предверии панихиды мой московский друг.

Вот так несуразно получилось у меня смешать валентайки, Пушкина, Вересаева, Эпштейна и Великую Силу Искусства в одном сумбурном посте.Но на то она, уютн ЖЖ-шечка и есть, чтобы лепить в нее, что на душу легло.
Share
Статья просматривалась 500 раз(а)

9 comments for “«День всех влюбленных» в хорошей компании: Пушкин, Вересаев, Эпштейн.

  1. Ефим Левертов
    27 марта 2019 at 14:17

    В номере 3 журнала «Наука и жизнь» за этот год поставлена большая и очень выдержанная статья Ларисы Черкашиной об Анне Петровне Керн, стр. 48. Рекомендую к прочтению

    • Соня Тучинская
      27 марта 2019 at 17:05

      Спасибо за наводку, Едим, прочту. Но до сих пор мое мнение о ней лучше всех выразила М.Ц.: «Нет в Наталье Гончаровой ничего дурного, ничего порочного, ничего, чего бы не было в тысячах таких, как она. Было в ней одно: красавица. Только — красавица, просто — красавица, без корректива ума, души, сердца, дара. Голая красота, разящая, как меч. И — сразила.
      Просто — красавица. Просто — гений.»

  2. Ефим Левертов
    20 марта 2019 at 23:09

    Дорогая Соня!
    Напрасно Вы так доверяете Вересаеву, известному своим недоброжелательным отношением к Наталье Николаевне, а через нее, быть может, и к самому Поэту. В связи с этим я вернусь к датировке стихотворения «Нет, я не дорожу…». Датировано 1830 годом. Пушкин женился, кажется, в 1831. Совершенно невозможно соотнести это стихотворение с Н.Н. Не потому, что невозможно, а потому, что не мог он так подставляться. Есть существенная разница между г-жой Керн и Н.Н. О первой он мог писать своему приятелю все, что угодно, особенно то, что было предметом его мужского хвастовства, а о своей будущей жене не мог. Скорее всего стихотворение Пушкина реверсивное по отношению к Батюшкову:
    Твой друг не дорожит неопытной красой,
    Незрелой в таинствах любовного искусства.
    Без жизни взор ее стыдливый и немой
    И робкий поцелуй без чувства.
    Но ты, владычица любви,
    Ты страсть вдохнешь и в мертвый камень;
    И в осень дней твоих не погасает пламень,
    Текущий с жизнию в крови.

    Теперь о Михаиле Эпштейне. Не читал его книги о пяти измерениях любви, наверно, книга отличная, но Ваш пример с «Тайной обаяния» не совсем показателен, если вспомнить его профессиональные занятия со студентами. Ну, должен он что-нибудь говорить им, и он говорит им вот это, по возможности распространенно. Помнится, Бродский имел по началу в университете проблемы с английским, но вышел из положения, читая русскую поэзию по текстам (свидетельство Сюзан Зонтаг).

    • Соня Тучинская
      21 марта 2019 at 6:31

      Хаг Пурим Самеах, дорогой Ефим!
      Вы правы, Ефим, с датировкой этого шедевра. Я была уверена, что дата создания его приходится на первый год по женитьбе Пушкина, то есть, на 32-ой. Но сделав сейчас research я узнала, что самая верная из всех копий (Соболевского) помечена январем 30-го года, т.е., до женитьбы. А физическая близость с женихом до свадьбы для девушки-дворянки была в то время совершенно непредставима. Так что, Н.Н. в качестве адресатки — отпададет. Об эпиграмме Батюшкова я вообще не подозревала. А теперь вижу, что первая строка пушкинского «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем» и правда реверсивна по отношению к первой строке Батюшкова, и написана тем же александрийским стихом.
      Что то Эпштейна, то говорит он с сильнейшим русским акцентом, но преподаватель — отличный. Сын моих близких друзей учился у него. Он ставил с ними «Юбилей» Чехова, и этот мальчик, как единственный русскоязычный из берущих «русскую литературу» у Эпштейна, играл директора банка.

      А такие тончачшие, полные языковых ньюансов тексты, как «Тайна обаяния» Эпштейн с ними, разумеется, не «проходит». Красоту этого эссе могут оценить только носители языка, на котором оно написано. Да и то, далеко не все. Короче, благодаря Вам узнала много нового по теме своей эссешки. Тщательнее надо, Соня. А вам, Ефим, мое спасибо.

  3. Инна Беленькая
    20 марта 2019 at 6:34

    В книге «Записи для себя», Вересаев писал:

    «Пушкин до конца жизни изумлял знавших его большим цинизмом в отношении к женщинам, – а в творчестве своем давно уже дошел до чистейшего целомудрия, какое редко можно встретить у какого-нибудь другого художника.
    ___________________________
    Соня, вы, наверное, читали » В двух планах» Вересаева, где он пишет о том «бьющем в глаза несоответствии между жизненными переживаниями Пушкина и отражениями их в его поэзии». Вересаева поражала эта «его странная двойственность», раздвоение между поэзией.. и жизнью действительной и практичной. И на самом деле, творчество гения — это автономная область, как писал Юнг. И к перипетиям жизни не имеет никакого отношения. Поэтому «нет ничего ошибочнее» взгляда на Пушкина, как на «одного из самых жизнерадостных поэтов мира», — пишет Вересаев. В общем, не все так однозначно. как мы привыкли думать.

    • Соня Тучинская
      20 марта 2019 at 20:07

      Да, Инна, Пушкин воплотил в своем мироощущении весь возможный человеку диапозон чувств и мыслей: от экзистенциально-трагических до хулигански-проказливых. Это то, что мы зовем моцартовским началом. «Дар напасный, дар случайный…», «Мне не спится, нет огня..», «Не дай мне бог сойти с ума» — уж куда как жизнерадостным автором написано. Ну, а примеров противоположному, безудерно радостно ликующему отношению к жизни тоже — не счесть.

      Что касается великих литературных имен в приложении к практике их сексуального поведения, то могу Вам порекомендовать одну книгу Игоря Кона — «Сексуальная культура на Руси». Попросите, чтобы Вам ее закачали в Киндл. Она есть на линии. Уверена, что Вы знакомы с другими его работами. Он умер в звании Академика, доктор философии, антрополог, социолог, и сексолог. Был дико популярен в Питере во времена моей туманной юности. В этой книге есть строчки из дневника, кажется, Брюсова, которые нельзя повторить даже с многоточиями. Мне это всегда интересно, как еще одно доказательство, до чего же непостижимо сложное животное — перл создания — человек. Чтобы осознать это, надо читать не только стихи Пушкина, Брюсова и т.д., но и их эпистолярку.

  4. Соня Тучинская
    19 марта 2019 at 20:35

    В конце он подписал мне свою книгу каким-то трогательно несовместимым с его высокоинтеллектуальным статусом, детски-ученическим почерком: «Соне, от почитателя ее читательского дара». Рядом с ним никем, кроме более или менее подготовленного читателя, я себя, разумеется, ощущать не могла. Так что, для меня это была не только честь, но и повод через полчаса похвалиться этой подписью перед своими атлантскими друзьями.

Добавить комментарий