Из цикла «Очевидное-невероятное»: «поэтический язык находится в неразрывной связи с языком первобытного человека»(продолжение)

Изложенное выше (в первой части) перекликается с высказыванием ученого востоковеда И.М. Дьяконова (1915-1999), который писал, что основной качественной характеристикой древнего архаического мышления является троп (метонимия, метафора, сравнение). Первобытное мышление было способно к анализу и обобщениям – но лишь в мифологизированной, метафорически-эмоциональной форме, а не в форме словесного абстрагирования. Мифы при своем возникновении предполагали познание мира только через троп, средствами тропа. Это было «тропическое мышление».
В своих заключениях Дьяконов исходит из отождествляющего характера древнего архаического мышления, главное отличие которого заключается в характере обобщения предметов и явлений, особом способе установления связей между ними.
Предметы обобщались «либо по принципу метафоры (т.е. так, что одно явление сопоставляется = отождествляется с другим, хотя с ним и не связанным, но обладающим общим с ним признаком, например «солнце — птица» вместо «солнце парит в пространстве и движется по небу», «источник воды – глаз» вместо «круглый, блестящий»). Либо по принципу метонимии, т.е. подмены одного понятия другим: шумерское ухом наделенный (=мудрый, глубокомысленный), аккадск. имя построю себе (= прославлюсь….)» [1]

При этом важно подчеркнуть, что Дьяконов проводит сравнение этого образотворчества с процессом творчества у художника (в широком понимании этого слова). Он пишет, что ассоциативные связи, устанавливаемые архаическим мышлением, подобны ассоциациям, возникающим в художественном творчестве – в искусстве: так же как в древнем языке и мифе, обобщение здесь достигается не через абстракцию, а через конкретное и отдельное.

Сказанное Дьяконовом удивительным образом совпадает с воззрениями на поэтическое творчество самих поэтов. Характерно высказывание Осипа Мандельштама:
«…для нашего сознания (а где взять другое?) только через метафору раскрывается материя, ибо нет бытия вне сравнения, ибо само бытие есть сравнение»

И поэзия Мандельштама насыщена метафорами. Для него «метафорическая образность — это способ мышления, а не способ выражения некоторого содержания», как пишет Б.Успенский в своем эссе «Анатомия метафоры у Мандельштама». — Поэт мыслит «тропическим разумом[2]
Но именно такой «способ мышления» и сближает поэтический язык с древним языкотворчеством. Здесь слова Успенского звучат в унисон с высказыванием Дьяконова об архаическом мышлении – это было «тропическое мышление».

Древний язык, по выражению Фрейденберг, представлял « систему, в которой все слова значат одно и то же, повторяют друг друга, и семантически, и фонетически и ритмически», т.е. сходно звучащие слова сближались семантически. Иначе говоря, слово в древности заключало в себе гораздо большую семантическую емкость, чем это представляется нашему сознанию.
Такая особенность архаической семантики озадачивала ученых прошлого, озадачивает она и современных ученых — исследователей древних текстов. Так, А.Десницкий, автор фундаментальной монографии «Поэтика библейского параллелизма»[3], пишет:
«Мы привыкли, что любое слово употребляется всегда только в одном значении. Если оно многозначно или если мы имеем дело с омонимами, то в каждом конкретном случае реализуется лишь одно из возможных значений: ‘лук’ может расти на грядке или метать стрелы, но никак не то и другое одновременно. Сами эти значения вполне универсальны и могут быть легко определены.
Но как только мы переходим к текстам, созданным в совершенно иной культурной среде (например, на древнем Ближнем Востоке), всё выглядит далеко не так просто».
Для иллюстрации он приводит пример из книги пророка Иеремии(1:11-12), в которой слово שקד обозначает одновременно, и «миндальный жезл», и «бодрствую».

В силу нерасчлененности, синкретизма архаического мышления древняя языковая мысль семантически соединяла самые разнородные понятия, а слова разнородные по смыслу восходили к одному и тому же корню. Отличительной особенностью древнего словотворчества было «образование целых семантических гнезд и отслаивавшихся в них
пучках значений…»(Марр).

Симптоматично, что эти выводы ученых аналогичны восприятию слова у Мандельщтама.
Из жизнеописания выдающихся личностей мы часто видим, как художник в своем интуитивно-образном мироощущении часто прозревает то, что наука будет постигать путем сравнительного знания и опыта.
Мандельштам писал: «Видеть, слышать и понимать – все эти значения сливались когда-то в одном семантическом пучке. На самых глубинных стадиях речи не было понятий…. Понятие головы вылепилось десятком тысячелетий из пучка туманностей….»[4]

И далее, рассуждая о многозначности и семантической поливалентности слова в поэзии, Мандельштам, как пишет Успенский, отмечает:
«Любое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку. Произнося ‘солнце’, мы совершаем как бы огромное путешествие, к которому настолько привыкли, что едем во сне Итак, за каждым словом стоит какое-то другое слово, и, порождая слово в процессе поэтического творчества, мы всегда находимся в дороге – в дороге парадигматических ассоциаций» [5]

Исследование метафоры в поэзии Мальдештама приводит Успенского к следующему наблюдению: «Особо должны быть отмечены случаи, — пишет он, когда слова, совпадающие или же очень близкие по форме, предстают у Мандельштама, в сущности, как одно слово: в результате омонимия (или квази- омонимия) превращается в полисемию. В подобных случаях полное или частичное совпадение двух слов заставляет ассоциировать их семантически»[6]

Успенский приводит пример из «Восьмистиший» Мандельштама, в котором обыгрываются два значения слова корень – ботаническое (корень растения) и математическое (корень, извлекаемый из числа).
«В обычной речи эти два значения предстают как омонимические, однако в поэтическом коде данного стихотворения они не противопоставляются друг другу, но напротив – объединяются, одновременно присутствуют и тем самым мотивируют употребление данного слова».

Что в этом примечательного? А то, что это также сближает поэтический язык с древним словотворчеством, которое отличалось богатством омонимов.
Более того, в современных словарях библейского иврита, как отмечает А.Десницкий, рост числа омонимов принимает угрожающие темпы и в результате их доля начинает существенно превышать долю омонимов в словарях современных языков. Он не дает этому объяснения, а отличие омонимов в древнем иврите от таковых в современном языке он вообще оставляет за рамками своего внимания.

В то время, как О.М.Фрейденберг писала о «фонетико-семантическом тождестве», которое лежит в основе омонимии в древнем архаическом языке.
В отличие от современного языка в древнем языке «внутри таких языковых отождествлений и семантических уподоблений лежат тождества и подобия, имеющие мифологический характер и объединенные метафорической связью». Эта «омонимия» на самом деле является полисемией или многозначностью слова и возможна только на базе мифологического мышления.
Нельзя не видеть, что Борис Успенский, говоря об омонимии в поэзии Мальдештама, буквально вторит словам Фрейденберг.

Продолжение следует

ЛИТЕРАТУРА

1. Дьяконов И. М. Архаические мифы Востока и Запада. Издание третье. Москва Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2008, с.40-42
2. Успенский Б.А. Поэтика композиции. М.: «Азбука», 2000, с. 299
3. Десницкий А. Поэтика библейского параллелизма. http://azbyka.ru/dictionary/02/poetika.pdf
4. Успенский Б.А. Поэтика композиции. М.: «Азбука», 2000, с. 327
5. Там же, с.319
6. Там же, с.314

Share
Статья просматривалась 135 раз(а)

2 comments for “Из цикла «Очевидное-невероятное»: «поэтический язык находится в неразрывной связи с языком первобытного человека»(продолжение)

  1. Инна Беленькая
    25 декабря 2018 at 4:39

    Ефим Левертов
    24 декабря 2018 at 19:49 (edit)Уважаемая Инна!
    Поясните, пожалуйста, в чем Десницкий видит угрозу?
    ________________________________
    Хороший вопрос, правда, я не могу точно на него ответить. Десницкий вообще не скучно пишет. Его озадачивает древнее словотворчество, как и словообразование в иврите. Он, например, задумывается о происхождении имени Израиль из Ветхого Завета. В библейском имени Израиль он находит звуковое и смысловое сходство со словами שרית עמ אלהימ (ибо ты боролся с Богом). Но оговаривается, что «оценка этого построения по критериям этимологии оправдана не в большей степени, чем оценка самой борьбы Иакова с Незнакомцем с точки зрения правил дзюдо или карате».
    Десницкий признает «значимость созвучий» для анализа древнего словообразования, но пишет об этом в своеобразной форме: «Если для А.А. Блока выражение «чудь начудила, да меря намерила» было скорее языковой игрой, то для библейского автора подобное звуковое сходство наверняка стало бы поводом подробно рассказать, как именно начудила чудь и что именно намерила меря, и как эти события повлияли на дальнейшую судьбу этих народов».
    В своих размышлениях Десницкий идет как бы окольным путем, обходя научные источники. Не знаю почему, он игнорирует(так можно сказать) научные источники, не все, конечно. Библиография у него огромная, но имен Кассирера, Марра, Фрейденберг, Выготского и др. там нет.
    Но известно, что словообразование в древних языках шло в нарушение всех лингвистических законов, что побуждало относить эти особенности к «этимологическим причудам» древнего языка. Так и с омонимами. Обилие омонимов, синонимов в древних языках – это закономерно. Об этом еще писала Фрейденберг. А современный иврит в своем словообразовании следует древним закономерностям языкотворчества.

  2. Ефим Левертов
    24 декабря 2018 at 19:49

    «…в современных словарях библейского иврита, как отмечает А.Десницкий, рост числа омонимов принимает УГРОЖАЮЩИЕ темпы и в результате их доля начинает существенно превышать долю омонимов в словарях современных языков».
    ——————————————
    Уважаемая Инна!
    Поясните, пожалуйста, в чем Десницкий видит угрозу?

Добавить комментарий