10 лет

В этот апрельский день десять лет назад  он не знал, и мы не догадывались, что жить ему оставалось совсем ничего. Когда-то я пообещала ему, что расскажу об его безумном проекте   «сохранения еврейского генофонда»  как можно большему количеству людей. Я выполнила свое обещание. Мои трудноопределимые по жанру заметки были опубликованы в питерской «Звезде», в обще-американской «Панораме», в «Заметках по еврейской истории» Берковича, ну, и по мелочам, на сайтах и в местных  русскоязычных газетах городов и весей Америки.

Для всех остальных, кто знал их,  наши близкие умирают один раз и безвозвратно становятся прошлым. Для них, остальных, —  это если и трагическая, то все равно  точка. Для нас самих – это кольцевая дорога, которая никогда не кончается. По ней можно идти и идти, брести по ней бесконечно долго, неотвратимо возвращаясь при этом к той самой исходной точке,  с которой десять лет назад и начался одинокой мой путь.  Все кто терял – знают.

Зачем я ставлю этот пост?  Наверное, для того, чтобы, невзирая на  уже сказанное однажды,  хоть ненадолго вызволить  его из клубящейся тьмы небытия еще один раз. Людям его  почти совсем уже вымершего поколения жизнь, еще в самом ее начале,  раздала безнадежно проигрышные  карты.  Они пережили голодное детство, государственный террор невиданного масштаба, воевали на страшной войне, ютились в коммуналках, рождались и умирали на одной и той же кровати, ходили полжизни в одном костюме, никогда не обедали в ресторане. Они не были так подвержены «культу культуры»,  как мы. Им надо было выживать. Но они были самобытнее, жовиальнее, и, по большому счету,  значительнее нас.  Не по чину мне судить обо всем поколении. Но о своем отце могу сказать не колеблясь, что рядом с ним, творением  уникальным, ручной работы, созданным не по лекалу, а по наитию, «one of a kind», как говорят в стране, которую он так и не смог полюбить,  —  что рядом с ним всегда ощущала себя на весь остаток жизни запрограммированной, заурядной, такой как все. Массовое, короче,  производство. Ленточный  конвейер.

Через шесть лет, тоже в апреле,  пришел черед хоронить Илюшу. Когда они оба были живы, Илюша навещал его редко, поэтому, наверное, я  хотела, чтобы хотя бы после смерти могилы их были рядом. Ведь  старик мой любил Илюшу не только больше меня, но и больше всего и всех на свете. Во все его узилища он писал ему письма,  корявым своим почерком писал длинные нравоучительные послания. Но сначала он писал черновики. Много черновиков. Он был у меня не шибко грамотный – начальный хедер, да семь классов аннопольской средней школы, так что черновики не спасали от ошибок. В этих письмах он рассказывал внуку о том, как остался сиротой в 11 лет, так как мать его умерла от болезни молодой, а потом нацисты, зайдя в их местечко, убили там всех, включая его отца Зусю и сестру-погодка — 16-летнюю Сару. А он не скурвился. Не запил. И, пусть Илюша поверит, что и не курил никогда. И даже во время войны, в 18 лет, на передовой не пил и тех 100 граммов, которые полагались каждому бойцу перед боем. Отдавал свою долю товарищам, и за это с ним все хотели дружить. Еще он писал ему о красоте вокального пения. О Шаляпине. О том, что Илюша должен послушать, когда выйдет на волю «Элегию Массне» в исполнении Шаляпина. Так же он обещал при первой возможности поделиться с ним совершенно уникальными записями хора рабов-иудеев  из оперы Верди «Набукко», причем, не в одном, а в целых  двух разных исполнениях. Иногда он забывал писать имя на конверте, а только «номер заключенного». Когда я ему на это указывала, он отвечал: «Ничего, бандита и по номеру найдут». И не справившись, начинал плакать и показывал мне рукой, чтобы я вышла, так как стыдился своей слабости передо мной. Он ушел из жизни, рыдая об нем. Если мне есть за что благодарить Б-га, так это за то, ему не  пришлось слушать Кадиш по Илюше, сидя рядом с нами на почетных местах, выделяемых на похоронах для родственников усопшего.

Рядом с его могилой все было занято. Так что Илюша лежит  в том же ряду  чуть поодаль.

Я думаю, что все годы здесь в Америке он  был очень одинок. И не только Илюша этому причиной. Мне он как-то сказал на семейном обеде, ты, мол, не обижайся, но зачем ты себя истязаешь в таком немолодом возрасте, статьи все пишешь, ведь мыслей новых у тебя нет. Он в то время читал, вернее, «прорабатывал» с карандашом в руках, подаренную  ему мною «Историю евреев» Пола Джонсона, и находил, что в отличие от меня, у Джонсона с «новыми мыслями»  как раз все в порядке. «Чем у компьютера толстеть и глаза слепить, занялась бы лучше физическим трудом». Мать с мужем, не оценив детского его прямодушия, набросились на него с двух сторон. Меня  защищать. А мне не надо.  Ведь если б не это его свойство,  судить обо всем по своему разумению, не эта редкая для стариков способность  жить своими, а не чужими интересами, то что бы я могла написать о нем,  кроме того, как сильно я его люблю. Но ведь любить отца – это дело обыденное, заурядное. О чем тут писать.

Со мной ему было скучно. Мало того, что я  неустанно строчила неинтересные ему статьи, я еще повадилась  таскать его в ненужные ему рестораны. А в том жизненно для него важном,  о чем он меня просил, отказывала. Иронично относилась к Главному Проекту его жизни: сбору средств на перевоз евреев Израиля в Белиз.  И даже в мелочах не пошла навстречу. Он хотел засадить наш, как он считал,  без пользы пропадающий задний дворик  полезными человеку продуктами: как то, кабачки, щавель, картошка. Засадить, а потом окучивать, завозить естественные удобрения, добываемые в конном клубе Голден Гейт парка. Последнему фактору он вслед за Чонкиным придавал особенно большое значение.  Сейчас жалею, что пошла на поводу у мелкособственнических интересов мужа и не отдала деду этот клочок земли в придачу к его огороду, а барски пожаловала лишь угол для кустов малины.

Было ему скучно и с матерью. На все его сумасшедшие проекты  она отзывалась довольно однообразно: кому это нужно, кто так делает, и не позорь меня перед соседями со своим белизом. Он и вправду вязался к соседям, пытаясь раскошелить их на «проект», куда сам положил в качестве первого взноса огромные для него деньги — тысячу долларов.

Что ему оставалось? Одиночество.

Я читала сегодня его письма к Илюше.  Вот это, к примеру. (С сохранением особенностей правописания оригинала).

Здравствуй Илюша! Ты уже знаешь, что я твое письмо получил. Я не мастак писать письма. Прости мое косноязычие. Мало образован. Меня очень интересует проанализировал ли ты свое прошлое и к какому выводу ты пришел. Понял ли ты, что прямая дорога самая верная. Никогда не заблудишься. Родители дали тебе хорошую внешность, большие способности к работе. Я думаю, что если бы у тебя все шло прямо, при твоих данных ты был бы уже менеджер в крупной компании. Хочу сказать не туда ты приложил свой талант. Поэтому пострадал. И нам не сладко. Ты ведь у нас один.  Поверь мне человеку на склоне лет, что нет лучше ценностей, чем уважение на работе, честно заработанные деньги и конечно любимая девушка. Ты должен повернуть свою жизнь на 180 градусов. Навсегда исключить из своей жизни все, что шло тебе во вред. Я знаю, что это трудно, очень трудно. Но неужели мой внук Илюша слабее своих друзей.

Хочу рассказать немного о себе. Я появился на свет в маленьком еврейском местечке Анополь. Жили небогато, без туалета, без электричества, вода из колодца. Еды не всегда хватало. Бывало что я ложился спать голодный.  У религиозных евреев нельзя кушать пищу которая считается не кошерной.  Помню, что мама взяла на себя грех за то что мы с сестрой ели некошерное.  Когда мне было 11 лет мама умерла. В 16 лет я уехал на курсы механизаторов под Одессу, тут и началась война. Больше я никогда не видел отца и сестру. Немцы убили всех. Все мое местечко. И я остался один. Без дома, без семьи. Я скитался по разным городам России, пока не взяли в армию.  Я был минометчиком, потом перевели в армейскую связь. Звание сержант. Воевал на Первом Украинском и Первом Белорусском. Я воевал и в Польской Армии. У меня есть польские награды. После войны  демобилизовался. Ехать было некуда. Поехал в Калининград. Работал механиком на холодильных установках. Затем женился на бабушке Фире и осел в Л- граде. Я тебе это рассказываю как я в очень раннем возрасте остался один,  был предоставлен сам себе, но дорогу выбирал только прямую. Был такой Резиновый Завод в Л-граде. Я на нем проработал 40 лет пока не уехал в Сан-Франциско к вам.

Пока я писал тебе письмо, пришло еще от тебя письмо. Ты пишешь, что в наркоманию больше не тянет. Я очень рад твоему решению. Но я стар и боюсь, что не успею увидеть тебя обновленным. Просьба к тебе уделяй родителям больше внимания. Они немного постарели, поседели. Пиши им почаще. Ты их сын. Они тобой живут.

На этом кончаю свое несуразное послание. Мне почти никогда не приходилась писать письма.

Твой престарелый дед.Или как ты говаривал в детстве Дедулька.

Надлежащее нравственное воспитание в  любящей семье, —  вот, говорят, отчего зависит, какой личностью вырастет ребенок. Также   не сомневаются в благотворном влиянии на формирующуюся  душу  классической музыки и литературы.

У деда не было ничего. Ни семьи, ни воспитания, ни благотворного влияния. У него даже еды часто не было. Упор был на  выживание.

У внука было все. И все классическое. И воспитание, и скрипка и книги. Кроме любящих родителей, у него был полный комплект из  четырех любящих дедушек и бабушек. Но он не научился отличать добро от зла. Прямую дорогу от окольной.

Почему? Как это могло случиться? Этой загадки нам не разгодать.

Нет ответа.

Самая лже из всех лже-наук – педагогика.

 

 

 

 

Share
Статья просматривалась 632 раз(а)

6 comments for “10 лет

  1. Benny
    9 апреля 2018 at 2:47

    Очень сильная и талантливая статья.
    Но не менее тяжёлая и грустная.

  2. Александр Биргер
    6 апреля 2018 at 18:58

    С.Т.
    » А вот в чем у нас наверняка нет нужды, так это в «свободных от евреев» речах и митингах в день нашей скорби и памяти. Мы, независимо от возраста несущие в своих генах память о том, что с нами в середине 20-го века сотворили в христианской Европе, — мы сами зажжем поминальные свечи и сами оплачем их, своих мертвых…»
    * * *
    «Бродят Рахили, Хаимы, Лии,
    Как прокаженные, полуживые…»
    ——————————————————-
    Что можно добавить к этому? Ничего, г у р н ы ш т.
    И всё же, — несмотря на то, что мы с Вами, Соня, так далеки — в биографиях, постах, публикациях — во всём, ЕСТЬ, однако, нечто, — в а ж н е е- всех публикаций и акций. А идише нышумэ.
    Две бессмертные еврейские души ДОЛЖНЫ быть оплаканы,
    что бы ни разделяло нас, живущих.
    Поэтому — обнимаю Вас и — будьте здоровы и благополучны — до 120-ти.
    А.Б.

  3. Ефим Левертов
    6 апреля 2018 at 10:36

    Соня, Вы очень-очень правы. Мы очень виноваты перед своими родителями. Я тоже.

  4. Инна Беленькая
    6 апреля 2018 at 8:32

    Соня, как всегда у вас — талантливо, глубоко, проникновенно. Не могла удержаться от слез.

    • Соня Тучинская
      6 апреля 2018 at 8:46

      Инна, я выбрала самое нейтральное из всех его писем. А есть такие, что я слезами их поливаю, когда перечитываю. Сережа не прикасается к этому семейному архиву. И правильно делает. А я вот не могу.

  5. Соня Тучинская
    6 апреля 2018 at 8:04

    В этот апрельский день десять лет назад он не знал, и мы не догадывались, что жить ему оставалось совсем ничего…

    …Не по чину мне судить обо всем поколении. Но о своем отце могу сказать не колеблясь, что рядом с ним, творением уникальным, ручной работы, созданным не по лекалу, а по наитию, «one of a kind», как говорят в стране, которую он так и не смог полюбить, — что рядом с ним всегда ощущала себя на весь остаток жизни запрограммированной, заурядной, такой как все. Массовое, короче, производство, ленточный конвейер.

Добавить комментарий