К «тетралогу» Владимира Суравикина

В жизни мрачной и презренной
Был он долго погружен,
Долго все концы вселенной
Осквернял развратом он..

Пушкин

«..Я вообще-то удивляюсь, как долго местные посетительницы «созревали» ответить на скабрезности Суравикина. Теперь, похоже, дозрели. Так что остальные — все внимание» — пост Владимира Суравикина от 13 марта.

——————————————————

Автор кокетливо подзадоривает «местных посетительниц» активней  реагировать  на его тексты, в которых  он как бы их глазами видит  шаловливые «скабрезности». Еще до того, как ответить на этот призыв,  комментаторши видятся ему   постно-нравоучительными,  «не видавших видов» тетками с их неисправимо ханжеской моралью.

Ну, что ж, в истории русской изящной словесности случалось всякое. И положенный на бумагу  опыт секс-туризма, как категория путевого очерка, тоже может быть интересен читателю. С одним условием. Когда это написано вот  так:

«Когда из любопытства употребляешь японку, то начинаешь понимать Скальковского, который, говорят, снялся на карточке с какой-то японской … Комнатка у японки чистенькая, азиатски-сентиментальная, уставленная мелкими вещичками: ни тазов, ни каучуков, ни генеральских портретов. На подушку ложитесь вы, а японка, чтобы не испортить себе прическу, кладет под голову деревянную подставку. Затылок ложится на вогнутую часть. Стыдливость японка понимает по-своему: огня она не тушит и на вопрос, как по-японски называется то или другое, она отвечает прямо и при этом, плохо понимая русский язык, указывает пальцами и даже берет в руки, и при этом не ломается и не жеманится, как русские. И все время смеется и сыплет звуком «тц». В деле выказывает мастерство изумительное, так что вам кажется, что вы не употребляете, а участвуете в верховой езде высшей школы. Кончая, японка тащит из рукава зубками листок хлопчатой бумаги, ловит вас за «мальчика» и неожиданно для вас производит обтирание, при этом бумага щекочет живот. И все это кокетливо, смеясь и с «тц».

26 июня 1890 года Чехов из Благовещенска, где он оказался по пути на Сахалин, в ЧАСТНОМ ПИСЬМЕ к своему БЛИЗКОМУ ДРУГУ и издателю Алексею Суворину  так (смотри выше) описал посещение японского борделя, каковых в этом регионе было тогда бессчетное множество.

Чехов остался доволен не только умелыми японками, но и женщинами Цейлона, через который он возвращался с Сахалина домой. Из письма тому же Суворину:

«Здесь в раю я по самое горло насытился пальмовыми лесами и бронзовыми женщинами. Когда у меня будут дети, то я не без гордости скажу им: «Сукины дети, я на своем веку имел сношение с черноглазой индуской… и где же? в кокосовом лесу, в лунную ночь!». 

Как видите, Чехов по праву заслужил звание почетнейшего секс-туриста и вполне может оспаривать эти лавры у нашего автора.

Но только представьте себе, что эти озорные воспоминания увидели бы свет не в частном письме другу, а непосредственно в тексте его великой книги  «Сахалин», которая, между прочим,  как раз из той самой взыскуемой нашим автором  «категории страноведения» (страна  каторжан).

Нет, скажем мы хором, Чехов никогда бы не опустился до такой махровой пошлости. Ведь, как известно, Антон Павлович, ненавидел пошлость, правда, жалел при этом пошляков.  Ему ни к чему было  знакомить  читающую Россию со своими сексуальными преференциями, неутомимой  половой удалью, или с особенностями устройства борделей по всему миру. А удаль была, да вы даже не представляете себе, какая! —  — читайте «Жизнь Антона Чехова», Дональда Рейфилда. Правда англичанин совершеннно непозволительно для русских ушей называет там нашего Чехова на протяжении всего толстенного тома  — «Антоном». Или переводчик дурак.

Чехов написал о своем мужском опыте с японскими гейшами так иронично, метко и изящно, что это не стыдно читать даже самой что ни на есть ханже и синему чулку. Ну, вроде меня.

А вот следующий отрывок, хотя вполне допускаю, что пальчики были изящные,  написан неизящно, и читать  это стыдно. С другой стороны,  нельзя не порадоваться за автора (ведь автор и герой этих секс-заметок – одно и  тоже лицо), что ему, счастливцу и удачнику, из всего предложенного ассортимента, досталась самая белая, спелая,  самая грудастая , и что эта рекордсменка  «в конце» отвесила ему с х-еву тучу комплиментов.

«Понизив голос и опустив глазки, она изящным пальчиком подробно показала, где и как ей приятно, когда её трогают. Такого восхитительного урока анатомии я не получал никогда, и, естественно, тут же этим уроком воспользовался.Получив удовольствие, Эми, похоже, непритворно вытаращила глазки: —«О —о! Мне нравится, как у тебя это получается! Хочу ещё.» В общем, пришлось потрудиться. Зато — знаете как приятно выслушивать комплименты? И знаете, как приятно быть первым? Даже если твоё первенство — всего недельной давности…»

Не будем заставлять автора, кстати, очень недурно владеющего пером,  окончательно терять лицо, поэтому опустим другие цитаты из его четырехсерийного (а грядут и следующие!) «дневника секс-туриста».

Ну, разве что, еще вот это. Тем более, что после второй развернутой цитаты меня нельзя будет упрекнуть в  огульном, без анализа текста,  охаивании автора:

«Наконец я показал на одну — почти наугад, чуть покрупнее чем остальные. Она смутилась, закрыла мордашку руками и что-то сказала «мамаше». — «Она боится, что Вы для неё будете через чур большой»— перевёл мне рикша. — Она хочет сказать, что она девственница? — спросил я. — «Нет, у неё маленький ребёнок есть». — Тогда в чём дело? Этих вот вам что (я кивнул на игравших детей) — аисты приносят, или они рождаются с палец величиной?

Мы прошли в комнату, крошечную, чистоты прямо скажем — средней. Не могу сказать что дама меня очень впечатлила. Вообще эти страны — рай для тех европейцев, кто любит всё тоненькое и маленькое, (кого я инстинктивно, не в обиду им будь сказано, про себя отношу к без пяти минут педофилам). У тех же, кто, как я, предпочитает всё полномасштабное, после таких визитов остаётся ощущение как после ресторана, где в заказанном тобой плове украли почти всё мясо.»

Здесь  процветает все та же пошлость и позор  публичного само-оголения, неприкрытый нарциссизм,  нескрываемое довольство собой, своей «половой функцией»,  лихой половой неутомимостью  и «раскрепощенностью».

Но кроме этого и хуже этого, здесь проступает почти не скрываемое, высокомерное, безжалостное, отвратительное презрение к другой человеческой жизни. К жизни несчастных девочек-недомерков, часто уже матерей, разочаровавших нашего романтически требовательного в этих делах, однако,  при этом и по-мещански расчетливого, экономного  автора  своими тщедушными,  детски недоспелыми «грудками и попками».

Презрев морализаторство, не станем вещать  о том, что у автора, как, впрочем,  и ни у кого из нас, нет не малейшего повода презирать других, которые,  так же как и мы, созданы по «образу и подобию божьему». Не станем напоминать ему школьные  истины о том, что «солидарность с униженными это азбука человечности».

Короче, лекцию читать не станем, а вот отрывок из рассказа Бунина «Мадрид», не поленимся привести.

Юная уличная проститутка Поля, крошечная и детски «недоразвитая», как и ее вьетнамские сестры по ремеслу, оживая под пером Бунина,  вызывает и пронзительную жалость и сочувствие, и всякие другие разные прекрасные чувства.

Два слова, которые любой пишущий, даже и не в самом почетном  жанре секс-туризма, должен подспудно держать в груди и в голове, когда берется за перо.  Пишущим стоит еще всегда помнить, что текст — это вещь жутко саморазоблачительная.

Упаси бог, дело не в сравнении уровней таланта автора и Бунина. Дело в сердечной недостаточности с одной стороны, и во всегдашней  человечности — с другой. В жалости, сочувствии и человечности.

Из Бунина нам что-нибудь:

«Он снял пальтецо с ее черного платьица, пахнущего материей и теплым телом, легонько толкнул ее в номер, к дивану:

– Сядь и давай ногу.

– Да нет, я сама…

– Сядь, тебе говорят.

Она села и протянула правую ногу. Он встал на одно колено, ногу положил на другое, она стыдливо одернула подол на черный чулок:

– Вот какой вы, ей-Богу! Они, правда, у меня страсть тесные…

– Молчи.

И, быстро стащив ботики один за другим вместе с туфлями, откинул подол с ноги, крепко поцеловал в голое тело выше колена и встал с красным лицом:

– Ну, скорей… Не могу…

– Что не можете? – спросила она, стоя на ковре маленькими ногами в одних чулках, трогательно уменьшившись в росте.

– Совсем дурочка! Ждать не могу, – поняла?

– Раздеваться?

– Нет, одеваться!

И, отвернувшись, подошел к окну и торопливо закурил. За двойными стеклами, снизу замерзшими, бледно светили в месячном свете фонари, слышно было, как, гремя, неслись мимо, вверх по Тверской, бубенцы на «голубках»… Через минуту она окликнула его:

– Я уж лежу.

Он потушил свет и, как попало раздевшись, лег к ней под одеяло. Она, вся дрожа, прижалась к нему и зашептала с мелким, счастливым смехом:

– Только за ради Бога не дуйте мне в шею, на весь дом закричу, страсть боюсь щекотки…

С час после того она крепко спала. Лежа рядом с ней, он глядел в полутьму, смешанную с мутным светом с улицы, думая с неразрешающимся недоумением: как это может быть, что она под утро куда-то уйдет? Куда? Живет с какими-то стервами над какой-нибудь прачечной, каждый вечер выходит с ними как на службу, чтобы заработать под каким-нибудь скотом два целковых – и какая детская беспечность, простосердечная идиотичность! Я, мне кажется, тоже «на весь дом закричу», когда она завтра соберется уходить…»

Не могу  удержаться, чтобы не привести письмо Чехова сестре, написанное в той же поездке, что и письмо Суворину о японских проститутках-умелицах.

Чехов ехал  изучать  уголовную каторгу социологически, демографически и т.д., чтобы привлечь к ней внимание российской общественности. Он ехал поездом, на лошадях, пароходом через Сибирь, Забайкалье, Приамурье, и так до Сахалина.  По Амуру Чехов плыл 11 дней на пароходе «Ермак».

Сестре он писал о пути от станции Покровской до Благовещенска.

«Деревни здесь такие же, как на Дону, разница есть в постройках, но неважная. Жители не исполняют постов и едят мясо даже в Страстную неделю; девки курят папиросы, а старухи трубки. Это так принято. Странно бывает видеть мужичек с папиросами. На пароходе воздух накаляется докрасна от разговоров. Здесь не боятся говорить громко. Арестовывать здесь некому и ссылать некуда, либеральничай сколько влезет. Народ всё больше независимый, самостоятельный и с логикой. Доносы не приняты. Бежавший политический свободно может проехать на пароходе до океана, не боясь, что его выдаст капитан».

Вот такое замечательное было в позапрошлом веке «страноведение» на Руси.

А все остальное — личное дело автора. И оно спрятано от нас в личной же переписке.

Share
Статья просматривалась 944 раз(а)

3 comments for “К «тетралогу» Владимира Суравикина

  1. Инна Беленькая
    16 марта 2018 at 9:00

    А главного я и не сказала. Действительно , писать критические заметки по такой непростой теме, чтобы не впасть в морализаторство и не быть обвиненной в пуританстве — дело трудное. Но , Соня, вы справились, да еще как!

  2. Инна Беленькая
    16 марта 2018 at 8:12

    Виновата, я потом вспомнила про этот «тетралог». Конечно, Соня, я скорее с вами соглашусь, чем буду возражать. У меня тоже при чтении возникало какое-то внутреннее сопротивление. Что-то противилось во мне этому изложению. Чего я не чувствовала, когда читала Чехова. Про Бунина и говорить не буду.
    Но, знаете, я сейчас вас насмешу, если скажу, что текст Суровикина куда более выигрышней, чем текст «Провинциального анекдота» в описании этих сцен. Разве сравнить примитивное «мы еле расползались» со сценами во всей их полноте и красочности у Суровикина? Боюсь, сейчас опять Марк Копелев всю тяжелую артиллерию бросит, но почему-то всплыл в памяти этот «анекдот».
    А потом, мне кажется, нельзя превращать это в авторскую колонку, к чему ведет нас Суровикин. Это уже будет действительно чересчур(пишется слитно, как уже замечали автору).

  3. Соня Тучинская
    14 марта 2018 at 0:39

    Я постаралась со всей возможной (для меня) осторожностью-деликатностью затрнонуть тему, предложенную сегодня самим автором заметок. Тему вполне легитимного жанра: ПутешествиЯ секс-туриста. Я не дала себе волю в первую очередь потому, что автор очень неплохо владеет пером. А я сама всегда утверждала, что главное, не ЧТО, а КАК. Но в тетралоге Владимира Суравкина, (Иосиф и его братья, ни больше, ни меньше) мне как раз, в первую очередь, сильно не по душе, мироощущение автора, короче всего выражаемое русской поговоркой: молодец среди овец. Автор не замечает, как продвигаясь по миру, он с каждой страной все меньше уделяет внимания «страноведению», норовя как можно быстрее углубиться в досконально изученный им мир оплаты-предоплаты за услуги «девочек», этим и скатываясь все глубже в мохнатую пошлость и полнейшую аморальность описываемого…

Добавить комментарий