Вертиго, Жаботинский, и всяко разное

По весне меня на неделю скосил редкий зверь — Вертиго называется. Если не знаете, что это такое, то и не надо. Значит вам повезло. Ничего не болит, но из-за хрен знает почему возникших нарушений в среднем ухе, где вестибулярка у человека расположена, на любой поворот головы или глазных яблок комната и мир начинают весело вокруг тебя кружиться, или ты вокруг них. Ну, и сопутствующее этому чувство гадостной дурноты, знакомое любому, кто путешествовал морем. Интересно, что жрать охота, как в обычные дни. В аккурат три раз в день, через тошноту, тебя посещает чувство голода. Спасает то, что до холодильника трудно добраться. Ведь для этого надо встать, а значит изменить положение головы… и все заверте… Коварное Вертиго (Яго просто какой-то) исчезло так же загадочно, как и появилось. Перед тем как удалиться из среднего уха оно непостижимым образом (без лекарств) восстановило там все порушенное и было таково. Произошло это только на самом кануне приезда гостей с восточного побережья. Гостей было пять человек, включая двух сестер малолеток.

Вставши, наконец, с кровати, могла уже девочек кормить, могла с ними играть, и, исподволь, за ними наблюдать. Взрослых, конечно, тоже кормила. Но наблюдала в основном за девицами. А девицы завидные, обе две. Меньшой — четыре с половиной. Глаза темно-синие, огромные, в мохнатых, в три слоя ресницах. Сама грациозная, юркая, как маленькая ящерка.

Сестрица ее, двумя годами ее старше, тоже хороша- пушистая коса ниже попы, прекрасные кроткие глаза углами вниз, но не так резва в движениях, в реакциях, не такая ослепительная красотка, но для меня — самая что ни на есть, потому как — «души золотые россыпи». Чудное, чудное дитя. Ребенок совершенно уникальный по отсутствию полагающегося по ее шести годам сосредоточенному на себе эгоизму, сиречь — любви к себе на первом месте, желанию удовольствий для себя большее, чем для кого бы то ни было другого.

Сережа купил им два змея разной расцветки чтобы запускать на берегу. Старшая вышла к завтраку первой и на вопрос Сережи, какой из змеев она выбирает (в смысле, что выбор за ней, а маленькой — что останется) ответила, показывая на тот, что более нарядной расцветки, так: Я хочу этот. Но если она захочет его больше, я ей отдам.

Тот, кто взрастил хотя бы одного ребенка понимает, почему ее ответ нас потряс. Немножко страшно за нее. Беззаботное лукавое дитя — синеглазка, легко играет на ее природной доброте и бескорыстной любви к ней, младшей и обворожительной. Если называть вещи своими именами, она ею легко манипулирует.

Младшую все охотно берут на руки и на плечи, она маленькая, хрупкая. Старшая при этом улыбается одобрительно, но, как я заметила, немного болезненно. Я с Сережей поделилась своим наблюдениями и он, как только папа громоздил маленькую на плечи, подсаживал себе старшую, чего она (как «большая девочка») уже давно не ожидает и от чего, тем более, сияла абсолютным счастьем.

Был канун Пурима. Ни одна из девочек не знала, что именно евреи празднуют в этот день. Сомневаюсь, что они вообще понимают, что растут в еврейской семье. Ни малейшего еврейского воспитания (хотя бы на уровне знания традиций) не получают. Зато их возят в какие-то бесконечные «кружки» — балетные, музыкальные и т.д. А между тем, танцевать не умеют обе, просто очень мило скачут и кружатся под музыку, что делали бы ничуть не хуже и без «балетного кружка». Старшая не могла подобрать на Илюшином фоно Чижик-Пыжик, да и со словами был напряг. Но родители, милейшие, кстати, люди, по всей видимости, думают, что раз все так делают, то это, мол, будет благом и для наших детей. А тем временем эти бедные родители вкалывают, как ломовые кони, чтобы оплачивать эти бесчисленные и одновременно бессмысленные «кружки». Я бы им дала совет, но не смею. Не мои дети. И кроме того…, Илюша. Я сказала бы им, что у обеих девочек нет слуха, и учить их музыке не стоит. Но с ними, вместе с ними надо просто как можно чаще СЛУШАТЬ хорошую музыку, чтобы они научились извлекать из этого занятия наслаждение. Одно из высших, доступное нам, простым смертным. Чтобы научиться любить хорошую поэзию и музыку — на то никакие кружки не надобны. Нужно лишь, чтобы родители проводили вместе с детьми хотя бы часть досуга, но проводили определенным образом. А досуг увеличится, если не надо будет столько вкалывать на «кружки». Понимаете к чему я клоню?

Девочки растут в русскоязычной семье, но в русском уже путают падежи и времена глаголов. Не знают имени Пушкина, не знают ни одной его сказки. Не знают Конька-Горбунка Ершова, который я, кстати, недавно перечитала с большим восторгом. Ведь это абсолютное совершенство, не даром этот текст приписывали Пушкину. И у нас в положенное время побежали к телевизору получить ежедневную порцию отравы в виде омерзительных американских мультиков.

Так вот, я сначала всему этому ужаснулась, а потом вспомнила, что Илюша, будучи в возрасте старшей и обучаясь классической скрипке в музыкалке, страшно полюбил «в Альбом к Элизе» Бетховена и все время слушал ее с пластинки. Когда мы взяли по его просьбе пианино в прокат (в Питере), он, еще не дожив до семи лет, сел за него, и помыкавшись пару часов, сыграл адаптированную им самим версию «Элизы» на фоно, игре на котором его никто никогда не обучал. Я попросила его повторить этот музыкальный номер в присутствии его училки по скрипке в муз. школе. И он, еще не доставая до педалей, (он был мелкий у нас в детстве), закрутив ноги вокруг ножек пианиновой табуретки, сыграл «Элизу» на слух, с упрощениями, которые не разрушали самой вещи, чем поверг училку в полное изумление.

В десять-одиннадцать лет, отучившись только три года в советской школе, по прибытии в Америку, добровольно прочел обе части «Мертвых душ». Хохотал, как мы с вами. Через двадцать лет, в американской тюрьме, читал на русском прозу Толстого и тюремную прозу Губермана и Кузнецова. А вообще, с младенчества был взращен на Пушкине, Толстом и классической скрипке. Магической триаде, защите от всех напастей, как думала его идиотка мать.

Вспомнила я все это и успокоилась за девочек. С ними все хорошо будет. Я уверена.

Ну, любой, окончательно не лишенный душевной тонкости человек конечно поймет, что вглядываясь в девочек (мне, кстати, такого рода вглядывание в те или иные объекты совершенно не мешает их полюблять спонтанно и искренне, и девочек я полюбила), я беспрерывно думала об Илюше.

Вчера взялась в который раз за «Самсон Назарей» Жаботинского, но хоть ты тресни, дальше третьей страницы опять продвинуться не смогла. Единственный текст обожаемого мной Жаботинского, который в меня не лезет. Скучно, не то, не то. Открыла я тогда для отдохновения души его «Пятеро». Шестой, кажется, раз взялась перечесть. Опять эта страшная глава про Сережу. Про «Почему нельзя». Илюшин вопрос. «А почему нельзя?».

В этот раз обратила внимание особое на один отрывок, про то, как Маруся пригласила автора-нарэйтора (оба евреи, да еще какие) «отдохнуть от жидов» в русскую дворянскую семью, чей отпрыск стал очередным Марусиным «пассажиром». И это тоже оказалось как бы про Илюшу. То есть, про то, какое же это тихое счастье растить обычных недаровитых детей, которые просто ЧАСТЬ СЕМЬИ. «Как это славно и уютно, когда блеска нет..»

Вот этот замечательный отрывок:

«Зато у них дома мы с Марусей провели чудесный вечер. Отца не было в живых, но при жизни он был думский деятель доброй эпохи Новосельского; до того был, кажется, и земцем; это чувствовалось в климате семьи (тогда еще, конечно, не говорили «климат», но слово удачное), и еще дальше за этим чувствовалась усадьба, сад с прудом, старые аллеи, липовые или какие там полагаются; Бог знает сколько поколений покоя, почета, уюта, несуетливого хлебосольства, когда гости издалека оставались ночевать и было где всех разместить… Культура? я бы тогда именно этого слова не сказал – слишком тесно в моем быту было оно связано с образованностью или, быть может, начитанностью. Мать, смолянка, не слыхала про Анатоля Франса, дочери называли баритона Джиральдони «душка»; Алексей Дмитриевич и в ятях был нетверд, хотя (он говорил: потому что) учился в Петербурге в важном каком-то лицее, по настоянию сановного какого-то дяди. Только сидя у них, я оценил, сколько было в наших собственных обыденных беседах, дома у Маруси, дразнящего блеска – и вдруг почувствовал, как это славно и уютно, когда блеска нет. Пили чай – говорили о чае; играли на рояле – говорили о душке Джиральдони, но младшая сестра больше обожала Саммарко; Алексей Дмитриевич рассказал про Сингапур, как там ездят на джинрикшах, а мать – про институтский быт тридцать лет назад; все без яркости, заурядными дюжинными словами, ни длинно, ни коротко, ни остроумно, ни трогательно – просто по-хорошему; матовые наследственные мысли, липовый настой души, хрестоматия Галахова… чудесный мы провели вечер.
– Отдохнули? – лукаво повторила Маруся, когда я провожал ее домой.»

Есть книги, про которые говорят: нельзя умереть не прочтя эту книгу. А «Пятеро» Жаботинского… Нельзя жить, не прочтя эту книгу. Она написана в Париже в 1936 году. Частично она автобиографичная. Нигде, однако, его художественный гений не воссиял с такой поразительной силой. Он свой громадный дар русского писателя несомненно сознавал, но добровольно принес его в жертву своей еврейской публицистике. Сделал он это ради блага своего народа-страдальца. Недаром Дима Быков злится, полагая что «Пятеро» — очень переоцененный роман. Если Дима злится — это хороший знак. Сразу надо доставать и читать. На самом же деле — роман этот недооцененный. Хотя бы потому, как до обидного мало людей прочло его. У этого романа еще все впереди. И фильм снимут. И спектакль поставят. Когда-то Дина Рубина, на мой идиотский вопрос, любит ли она эту вещь, сказала, что не просто любит, а у нее и сценарий есть готовый, да вот, где взять русского режиссера конгениального этому тексту.

В то время (в 1936) писали во всю силу своего гения Бунин, Набоков, и другие, помельче, Алексей Толстой и прочее. Не знаю, поверите ли вы мне на слово, доверитесь ли моему «безупречному художественному вкусу», но до «Пятеро» ни один из них дотянуться бы не смог. Многие вещи Бунина, от которых мы сходили с ума в 80-х, «Жизнь Арсеньева», к примеру, кажутся сегодня хотя и изысканным, но антиквариатом. «Дар» Набокова как раз в те же 30-ые написанный, невозможно сегодня дочесть до конца. Усталость берет. Слишком затейливо.

«Пятеро» никогда не выгорят, не устареют, не надоедят. Этот роман написан даже не сегодня, а завтра. Как ему, нашему Жаботинскому, это удалось, безо всяких особых приемов, без никакого модернизма, и прочих «измов», а лишь вдохнув новые меха в старый верный испытанный временем формат европейского романа. Просто стилистика новая, невиданная. Больше ничего. В романе о внешности «рыжей барышни» Маруси, сказано лишь то, что «она была невысокого роста, но сложена прекрасно по сдобному вкусу того полнокровного времени». И все. Но каждый раз, выступая из тени повествования, она тот час узнается по неповторимой ласково-фривольной интонации голоса. Эта как в опере — музыкальная тема, прописанная каждому герою и возникающая при любом его появлении на сцене. Вот, о Марусе:

Чем интимно были для нее эти «пассажиры», не знаю. Послушать ее — чуть ли не все, долго или мимолетно, озарены были по очереди ее щедрой милостью до той самой «границы», точного местоположения которой предпочитала не знать Анна Михайловна; и Маруся, когда я как то ей повторил эти слова матери, посоветовала: «а вы маму успокойте: до диафрагмы». Однажды из другой комнаты я услышал ее голос (она была в гостиной, и вокруг нее там гудело пять или шесть баритонов): «ой, папа, не входи, я сижу у кого то на коленях — не помню у кого». Уходя вечером на музыку с румяным белоподкладочником, она при мне оказала матери: «побегу переоденусь, невежливо идти в парк с кавалером в блузке, которая застегивается сзади»; покраснел студент, а мудрая Анна Михайловна откликнулась критически только в литературном смысле:
— Односторонний у тебя стиль, Маруся.
Когда мы подружились, я раз наедине спросил: — что это, Маруся, — «стиль» такой, или взаправду правда?
Она отрезала:
— Вас, газетчиков, я ведь не соблазняю, так вы и не беспокойтесь. — Ну, а если бы и правда, так что?
— Много их…
— А вы на меня хорошо посмотрите, особенно в профиль убыло ?
В конце концов, не мое это было дело; а лучше Маруси я не встречал девушек на свете. Не могу ее забыть; уже меня упрекали, что во всех моих, между делом, налетах в беллетристику, так или иначе всегда выступает она, ее нрав, ее безбожные правила сердечной жизни, ее красные волосы. Ничего не могу поделать. Глядя на нее как то из угла в их гостиной, вдруг я вспомнил слово Энрико Ферри, не помню о ком, слышанное когда то в Риме на лекции: che bella pianta umana, «прекрасный росток человеческий»; и тогда я еще не знал, какой воистину прекрасный, сколько стали под ее бархатом, и как это все дико, страшно, чудовищно и возвышенно кончится.

На том же неподражаемом уровне «тема» прописана и для остальных четырех детей семейства Мильгром: Марко, Лики, Сережи, Торика. И для их родителей, и для всех второ- и даже третьестепенных персонажей, двух комических дюдюшек (они разные, и говорят, соответственно по-иному, и узнаваемо) , и даже для дворника Хомы.

Гений, одним словом, наш Жаботинский.
********************************************************************
«Сумбур вместо музыки» получился. Что в голову приходило и в каком порядке, то и писала. Тут тебе и Вертиго, и вопросы художественного воспитания детей, и сын, и пример невнятный из «Пятеро» в связи с сыном, никому, по всей видимости, кроме меня не понятный.
Но ничего, если пара, тройка людей прочтет «Пятеро» по первому разу — уже дело будет.
Кстати, помимо всего прочего, «Пятеро» — это еще и нежнейший поэтичнейший гимн родному городу автора — Одессе.

Share
Статья просматривалась 247 раз(а)

7 comments for “Вертиго, Жаботинский, и всяко разное

  1. Евгений Майбурд
    26 января 2018 at 19:08

    Соня, ваш «сумбур вместо музыки» дорогого стоит. .
    Заставляет о многом задуматься.
    Спасибо!

  2. Борис Тененбаум
    26 января 2018 at 19:07

    Соня,
    Как хорошо вы пишете — нет слов … Совершенно искренне — я восхищен. И разве что не согласен с вами относительно «Самсона» — великая книга. Но да уж ладно, кому как пришлось, а ваши чувства (и по поводу романа «Пятеро», и по поводу Д.Быкова) совершенно разделяю. И отдельное вам спасибо — за ваш рассказ про детей. На это, помимо вашего зоркого глаза, нужна и отвага. Я многое хотел бы сказать по поводу собственных «… потомков в третьем поколении …», но не решаюсь.

    • Соня Тучинская
      27 января 2018 at 6:07

      Да, Борис Марковиче. Сколько сюжетов пропадает из боязни обидеть людей, которые узнают себя в твоих текстах. А писать мало-мальски художественное с оглядкой на эти возможные обиды — и начинать не надо. Писать можно только безоглядно и безжалостно.

  3. Илья Гирин
    26 января 2018 at 14:23

    Написано чудесно! Вы, Соня, — просто молодец!

  4. Soplemennik
    26 января 2018 at 12:09

    Попали в десятку — приступ болезни Меньера одолел и меня.
    Но роман обязательно прочту.

  5. Игорь Юдович
    26 января 2018 at 8:41

    Хорошо написали, Соня.

  6. Соня Тучинская
    26 января 2018 at 3:00

    Вчера взялась в который раз за «Самсон Назарей» Жаботинского, но хоть ты тресни, дальше третьей страницы опять продвинуться не смогла. Единственный текст обожаемого мной Жаботинского, который в меня не лезет. Скучно, не то, не то. Открыла я тогда для отдохновения души его «Пятеро». Шестой, кажется, раз взялась перечесть. Опять эта страшная глава про Сережу. Про «Почему нельзя». Илюшин вопрос. «А почему нельзя?».

    В этот раз обратила внимание особое на один отрывок, про то, как Маруся пригласила автора-нарэйтора (оба евреи, да еще какие) «отдохнуть от жидов» в русскую дворянскую семью, чей отпрыск стал очередным Марусиным «пассажиром». И это тоже оказалось как бы про Илюшу. То есть, про то, какое же это тихое счастье растить обычных недаровитых детей, которые просто ЧАСТЬ СЕМЬИ. «Как это славно и уютно, когда блеска нет..»

Добавить комментарий