Филип Рот. Технология кожи (из романа «Американская пастораль»)

Швед попросил Вики принести в офис кусок овчины и предложил уортонской студентке пощупать кожу.

— Ее протравили, но еще не дубили. Это ворсинчатая овчина. Тут не шерсть, как у домашних овец, а ворс.

— А что делают с ворсом? Он находит какое-нибудь применение?

— Хороший вопрос. Ворс используют для коврового покрытия — «Байглоу», «Могавк». Делают в Амстердаме, штат Нью-Йорк. Но в основном используется шкура. Ворс — побочный продукт, и отделение его от шкуры и всего остального — это особая история. Пока не было синтетики, ворс шел по большей части на дешевые ковры. Есть компания-посредник, переправляющая ворс из дубилен в ковровые мастерские, но это для вас уже лишнее, — сказал он, заметив, что, хотя они только начали, она уже исписала в блокноте целую страницу. Ее основательность подкупала. — Если вам это все-таки интересно, — добавил он, — можно направить вас к этим людям. Думаю, их семья по-прежнему живет здесь. Это малоизвестный бизнес. Но это интересно. В этом деле все  интересно. Вы выбрали интересную тему, милая леди.

— Думаю, да. — Она одарила его теплой улыбкой.

— А эта шкура, — он взял у нее овчину и погладил боковой стороной большого пальца, как гладят кошку, когда хотят, чтобы она помурлыкала, — у нас, у кожевников, называется кабретта. Овечки. Мелкие овцы. Обитают не дальше двадцатой или тридцатой параллели по обе стороны от экватора. Они полудикие: в африканских деревнях каждая семья владеет обычно четырьмя-пятью головами, всех их объединяют в одну отару и выгоняют пастись в буш. Этот кусок — уже не совсем сырье. Мы их покупаем на стадии протравки, уже без ворса и обработанные консервантами. Раньше покупали сырые кожи, только высушенные на воздухе, привозили сюда в огромных, перевязанных веревкой тюках. У меня где-то тут есть — могу найти, если хотите взглянуть, — судовая декларация 1790 года, где сообщается о выгрузке шкур в Бостоне, таких же, какие мы ввозили сюда аж до прошлого года. И из тех же африканских портов.

…………………………………………………………….

Каждую перчатку рабочие аккуратно натягивали на медные руки, так нагретые паром, что можно было обжечься. Сверкая хромированной поверхностью, эти медные руки стояли торчком — тонкие, будто их расплющило катком, и словно ампутированные; руки, отделенные от тела и парящие в пространстве, как души умерших.

………………………………………………………………..

— Сколько приходит в одной партии? — услышал он ее вопрос.

— Сколько шкур? Пара тысяч дюжин.

— А в одном тюке?

Ему было приятно, что она интересуется такими подробностями. Мало того, беседуя с этой прилежной уортоновской студенткой, он вдруг почувствовал прилив сил, хотя целых четыре месяца все отдавало мертвечиной и не только не вызывало прилива сил, но было почти непереносимо и с трудом доходило до сознания. Все казалось убийственным.

— В тюке сто двадцать кож, — ответил он.

— Они идут прямо в отгрузочный цех? — задавая вопрос, она продолжала записывать.

— Их доставляют в дубильню. С дубильней у нас постоянный контракт. Мы покупаем материал, отдаем им, и они по нашей технологии превращают шкуры в кожи.

Мои дед и отец работали в дубильне здесь же, в Ньюарке. И я работал, шесть месяцев, когда начинал входить в дело. Вы бывали в дубильне?

— Не приходилось.

— Если вы собираетесь писать о технологии обработки кож, необходимо побывать в дубильне. Если хотите, я это устрою. Там примитивная организация труда. Кое-что усовершенствовалось, конечно, но в основном все очень похоже на то, что вы увидели бы и сотни лет назад. Ужасная работа. Говорят, это самое древнее ремесло, следы занятий которым удалось обнаружить. Где-то — кажется, в Турции — нашли остатки дубильни, существовавшей шесть тысяч лет назад. Первоначально шкуры дубили, просто окуривая их дымом. Как я уже говорил, если вникнуть, открывается очень много интересного. Мой отец — настоящий специалист по кожам. Вам надо было бы проконсультироваться у него, но сейчас он живет во Флориде. Заводится с полуслова и готов говорить о перчатках два дня кряду. Мы все так. Перчаточники любят свое дело и все с ним связанное. Скажите мне, мисс Коэн, вы когда-нибудь наблюдали процесс производства?

— Пожалуй, нет.

— Никогда не наблюдали создания какой-нибудь вещи?

— Когда была маленькая, видела, как мама делает торт.

……………………………………………………………………

— Вот что мы сделаем. Мы пройдем через все этапы процесса. Пошли. Мы смастерим вам пару перчаток, и вы увидите все — от начала и до конца. Какой у вас размер?

— Не знаю. Маленький.

Он поднялся из-за стола, подошел к ней и взял ее за руку:

— Очень маленькая. Скорее всего, четвертый размер.

Он уже достал из верхнего ящика мерную ленту с французскими дюймами и D-образной петлей на конце, а теперь обернул вокруг ее ладони, просунул другой конец сквозь петлю и затянул.

— Посмотрим, каков у меня глазомер. Сожмите руку.

Она сжала пальцы в кулак, отчего тыльная сторона ладони чуть расширилась, и он посмотрел на деление:

— Да, четвертый. Меньше уже детские перчатки. Пошли, я покажу вам, как все делается.

Когда, шагая рядышком, они начали подниматься по деревянным ступеням старой лестницы, ему показалось, что он переносится в прошлое. Рассказывая, слышал свой голос (и одновременно как будто бы и своего отца): «Сортировать кожи надо всегда в помещениях, которые выходят на север, — туда не попадают прямые солнечные лучи. Под прямыми лучами солнца ты толком ничего не разглядишь и не оценишь качество. Сортируешь и кроишь всегда в северной части. Сортировка на верхнем этаже. Кройка — на третьем. На втором, откуда мы идем, пошив. А на нижнем — заключительная стадия и отгрузка. Мы пойдем сверху вниз».

………………………………………………………………….

В цехе раскроя работало двадцать пять человек, по пять-шесть за каждым столом. Швед подвел ее к старейшему работнику которого представил как Мастера, — невысокому лысому мужчине со слуховым аппаратом, который возился с прямоугольным куском кожи — «такие куски называются „транками“, — объяснил Швед, — из них и делаются перчатки» — и, не отрываясь, работал линейкой и ножницами все то время, пока Швед рассказывал ей о нем. Рассказывал с легким сердцем. Паря в невесомости. Без попыток затормозить. Позволяя давнишним отцовским речам изливаться свободным потоком.

Именно здесь, в раскройной, Швед ощутил в свое время желание пойти по стопам отца; именно здесь, как ему казалось, он превратился из мальчика во взрослого мужчину. Раскройная, высокая и хорошо освещенная комната, была его любимым местом на фабрике со времен детства, когда старые закройщики европейского склада приходили на работу в одинаковых костюмах-тройках, в подтяжках, в белых накрахмаленных сорочках с запонками и при галстуках. Прежде чем надеть белоснежный передник и, взяв обернутый влажным муслином рулон, развернуть его, прикоснуться к первой за этот день коже и начать ее растяжку, все эти закройщики снимали пиджаки и аккуратно вешали их в большой стенной шкаф, но никто из них, на памяти Шведа, ни разу не снял галстука, лишь немногие снисходили до вольности снять жилет, а уж чтобы засучить рукава рубашки — таких находилось и того меньше. Сквозь стекла прорезавших северную стену окон шел прохладный, ровный свет, при котором удобно перебирать, подбирать и резать куски кожи. Полированная гладкость закругленных краев столешниц, отшлифованных за все годы, что на них растягивали куски кожи вдоль и поперек, была так притягательна для мальчишки, ему очень хотелось подойти и прижать щеку к выпуклости дерева, но он всегда сдерживал себя — правда, только до тех пор, пока не оставался один. На деревянном полу от ног стоявших тут целыми днями рабочих образовались вмятины, и, когда никого не было, он вставал возле стола так, чтобы ботинки вписывались в едва различимые контуры этих следов. Наблюдая за работой закройщиков, он понимал, что они элита, и что они это знают, и что босс это знает. Но хотя они и думали, что у них больше прав считать себя здесь аристократами — больше, чем у всех остальных, включая хозяина, — они гордились своими огрубелыми ладонями, легко сжимающими огромные, тяжелые ножницы. Под белыми сорочками у них были могучие руки, плечи и торсы трудяг, всю жизнь растягивавших и растягивавших кожи, чтобы ни сантиметр никогда не пропал зазря.

В процессе работы закройщику надо было не единожды лизнуть палец, так что в каждой перчатке было много слюны — но, как говаривал его отец, «клиент об этом знать не знает и ведать не ведает». Закройщик плевал в сухие чернила и тер о них кисточку, которой по трафарету наносил номера на лоскуты, нарезанные из каждого «транка». Выкроив пару перчаток, он смачивал палец слюной и прикладывал его к помеченным нужными номерами деталям, чтобы слепить их, перед тем как обхватить резинкой и отправить в пошивочный цех. Что мальчику никогда не нравилось, так это то, что впервые нанятые на «Ньюарк-Мэйд» немцы-закройщики ставили рядом с собой большую кружку пива и отпивали от нее, чтобы, как они говорили, «не давать глотке засохнуть и иметь сколько надо слюны». Лу Лейвоу довольно быстро отучил их от пивной кружки, но что касается слюны, то нет, от нее никто не хотел избавляться. Слюна была органической частью всего того, что они любили, сын-наследник — не меньше отца-основателя.

— Гарри лучший закройщик перчаток. — Гарри, Мастер, стоял рядом со Шведом и, как бы не слыша слов босса, спокойно работал. — Сорок один год в «Ньюарк-Мэйд» и справляется классно. Закройщику нужно сначала прикинуть, как именно сделать из данной кожи максимум перчаток. Представив себе это мысленно, он начинает резать. Раскрой требует большой ловкости. Резать — это искусство. Ведь двух одинаковых кож не бывает. Разница связана с возрастом животных, с кормом, который они получали; тянутся кожи тоже по-разному. То, что из разных кусков умудряются получать одинаковые перчатки, просто достойно изумления. Те же проблемы и при шитье. Это работа, которой теперь не хотят заниматься. Нельзя взять портниху, умеющую строчить на обычной швейной машинке или мастерить платья, и поручить ей перчатки. Нет, ей нужно пройти трех- или четырехмесячный курс обучения, да еще обладать чуткостью пальцев и терпением, и только тогда месяцев через шесть эффективность ее работы достигнет восьмидесяти процентов. Пошив перчатки — исключительно сложная процедура. Для получения качественной продукции необходимо потратить деньги и хорошо обучить работниц. Все эти повороты и изгибы при строчке пальцевых швов требуют массы усердия и внимания — добиться этого очень трудно. Когда мой отец стал заниматься перчатками, люди шли сюда, чтобы работать до конца жизни. Гарри — последний из старой гвардии. А этот закройный цех — один из последних в Западном полушарии. Но мы все еще работаем на полную мощность. Людей, знающих свое дело, пока хватает. Но нигде больше такой раскройки перчаток уже нет; в этой стране не осталось специалистов нужной квалификации, да и в других странах тоже, разве что в маленьких семейных мастерских в Неаполе, в Гренобле. Здесь работали люди, отдававшие этому делу всю жизнь. Начинали с перчаточного производства и им же заканчивали. А теперь все время приходится обучать новеньких. При нынешней экономике люди, стоит предложить им на пятьдесят центов в час больше, сразу бросают место и уходят.

Она записывала все это в тетрадь.

— Когда я начал приобщаться к отцовскому бизнесу, меня сначала послали сюда — учиться кроить. И что я делал? Просто стоял возле стола и смотрел, как кроит этот мастер. Я приобщался к делу по старинке. С азов. Начал с того, что чуть ли не подметал полы. Потом познакомился со всеми цехами, присмотрелся ко всем операциям и постепенно начал разбираться, что к чему. У Гарри я выучился кроить. Не скажу, что я стал очень рентабельным закройщиком. Если выкраивал в день две-три пары, это было уже достижением. Но я освоил все главные принципы — правда, Гарри? Этот старик педант. Показывая что-то, не упустит ни одной детали. Учась у Гарри, я, пожалуй, начал лучше понимать отца. В первый же день Гарри сумел объяснить мне многое. Рассказал мне, как там, на старой родине, подростки нередко приходили к нему и говорили: «Можно мне поучиться ремеслу перчаточника?», а он отвечал им: «Пожалуйста, но сначала заплати мне пятнадцать тысяч: потому что именно столько стоят время и материал, которые будут потрачены, прежде чем сам ты хоть что-нибудь заработаешь». Я наблюдал за его работой полных два месяца, и только потом он дал мне попробовать самому. В среднем закройщик делает три — три с половиной дюжины заготовок за день. Хороший и сноровистый дотягивает до пяти. Гарри же выдавал пять с половиной дюжин в день. «Ты думаешь, это работа? — говорил он. — Хе, посмотрел бы ты на моего отца!» Он рассказал мне о своем отце и великане из труппы Барнума и Бейли. Помнишь, Гарри? — Гарри кивнул. — Цирк Барнума и Бейли приехал в Ньюарк… когда же… в 1917-м? 1918-м? — Гарри снова кивнул, не подняв глаз от работы. — Да, так вот труппа приехала, и среди них был человек ростом этак примерно футов девять. Отец Гарри увидел его — это было на углу Главной и Рыночной — и так изумился, что подскочил к нему, вытащил у себя из ботинка шнурок, измерил тут же на улице правую руку этого гиганта, а потом побежал домой и смастерил ему замечательную пару перчаток семнадцатого размера. Отец Гарри сделал выкройку, матушка сшила, и они вместе отнесли перчатки в цирк и вручили этому человеку. В благодарность семье разрешили бесплатно посмотреть представление, а на другой день подробное описание этой истории появилось в газете «Ньюарк ньюс».

— Нет, в «Звездном орле», — поправил Гарри.

— Точно, ведь это было еще до слияния с «Бюллетенем».

— Замечательно! — рассмеялась девушка. — Должно быть, ваш отец был большим искусником.

— И ни слова не знал по-английски, — пояснил ей Гарри.

— В самом деле? — спросила она. — Что ж, это наглядно показывает несущественность знания английского в деле изготовления превосходных перчаток для великана девяти футов ростом.

 

 

Share
Статья просматривалась 63 раз(а)

Добавить комментарий