Марина Гарбер. В слепом окне, за пыльной занавеской…

В слепом окне, за пыльной занавеской
стучат трамваи памятной поры,
где женщины Людмилы Петрушевской
везут в прозрачных сумках топоры.

Парадные похлопывают двери,
с качелей дети окликают мам,
и веточек сиреневые перья
растут из шляп, косынок и панам.

Вот женщина десятилетней дочке
твердит: «Смелей, локтями, не зевай!» –
а девочка читает мир по строчке,
про миру – мир, про труд и Первомай.

Ах, мама, мама, дочери моложе,
напористей и тверже, и вообще…
Чернильный след на розоватой коже
качается на дочкином плече.

На тонкостенной лодочке гусиной,
чуть подтолкнёшь – и канет под рукав.
Как звать её? Пусть будет Катериной.
Она плывёт, себя в себя вобрав,
все выговоры мамины про то, что
так не смеются, так не говорят,
построчно – гастроном, аптека, почта,
про вот уже две четверти подряд
лишь вызовы да скрюченные тройки,
про жарко, душно, место у окна,
про сталинки, хрущёвки, новостройки,
строка – страна, строка – ещё страна.

Про то и это, в огороде дядька,
а в Киеве, опять же, бузина.
Топор скрывает чёрная подкладка,
тоску скрывает платьице из льна.

А под землёй летают самолёты,
им дребезжащий слышится трамвай.
И хочется сказать: «Ну, что ты, что ты,» –
но снова вылетает: «Не зевай!»

Куда такой, глухой и мягкотелой,
в разверстое, с разбега, навсегда?
На поворотах гаснет то и дело
божественной диспетчерской звезда.

А эта Катька только в чудо верит,
она из неотесанных дурёх,
которые уверены, сквозь двери –
опять локтями, сосчитай до трёх –
пробьётся на конечной остановке
размытый, слабый, но бесспорный свет,
где ползают безбожии коровки
по красному плакату: «Бога нет!»

Share
Статья просматривалась 114 раз(а)

1 comment for “Марина Гарбер. В слепом окне, за пыльной занавеской…

  1. Виктор (Бруклайн)
    16 августа 2017 at 2:05

    Марина Гарбер

    В слепом окне, за пыльной занавеской
    стучат трамваи памятной поры,
    где женщины Людмилы Петрушевской
    везут в прозрачных сумках топоры.

    Парадные похлопывают двери,
    с качелей дети окликают мам,
    и веточек сиреневые перья
    растут из шляп, косынок и панам.

    Вот женщина десятилетней дочке
    твердит: «Смелей, локтями, не зевай!» –
    а девочка читает мир по строчке,
    про миру – мир, про труд и Первомай.

    Ах, мама, мама, дочери моложе,
    напористей и тверже, и вообще…
    Чернильный след на розоватой коже
    качается на дочкином плече.

    На тонкостенной лодочке гусиной,
    чуть подтолкнёшь – и канет под рукав.
    Как звать её? Пусть будет Катериной.
    Она плывёт, себя в себя вобрав,
    все выговоры мамины про то, что
    так не смеются, так не говорят,
    построчно – гастроном, аптека, почта,
    про вот уже две четверти подряд
    лишь вызовы да скрюченные тройки,
    про жарко, душно, место у окна,
    про сталинки, хрущёвки, новостройки,
    строка – страна, строка – ещё страна.

    Про то и это, в огороде дядька,
    а в Киеве, опять же, бузина.
    Топор скрывает чёрная подкладка,
    тоску скрывает платьице из льна.

    А под землёй летают самолёты,
    им дребезжащий слышится трамвай.
    И хочется сказать: «Ну, что ты, что ты,» –
    но снова вылетает: «Не зевай!»

    Куда такой, глухой и мягкотелой,
    в разверстое, с разбега, навсегда?
    На поворотах гаснет то и дело
    божественной диспетчерской звезда.

    А эта Катька только в чудо верит,
    она из неотесанных дурёх,
    которые уверены, сквозь двери –
    опять локтями, сосчитай до трёх –
    пробьётся на конечной остановке
    размытый, слабый, но бесспорный свет,
    где ползают безбожии коровки
    по красному плакату: «Бога нет!»

Добавить комментарий