Болезнь

* * *

Я несу из «Пятёрочки» пикшу,

и батон «городской», и капусту.

Так романы любовные пишут,

вопреки примитивному чувству.

 

Голова моя, словно овражек,

где скрывается день суетливый.

Между брежневских пятиэтажек

на деревьях вороны крикливы.

 

Дома ждет меня киса, подружка,

хромоножка моя, криворучка.

А судьба, как церковная кружка,

и над ней серебристая тучка.

 

Вот приду, и моторчик усталый

застучит веселее и твёрже.

Скажет ангел, жена моя: «Боже,

до чего хорошо, ёлы-палы!»

 

* * *

Власть – это то, что даётся холёным, сытым.

Что до любви, то тут ни при чём постель.

Помнишь мороз, январскую ночь, метель,

пьяный посёлок в таёжном углу безбытном?

 

Как ты сидела в коляске – костыль заброшен,

только компьютер спасает – спина дугой,

скрючены руки – мой ангел, как раз такой

я полюбил… Да что мне скорбеть о прошлом!

 

С маленькой ложечки – нету вернее средства –

пшёнкой кормить, и печальную целовать,

век бедовать, да хозяюшкой называть,

лапочкой, девочкой,

нежной хозяйкой сердца.

 

* * *

Татьяне Тимофеевой

 

Горя нам было мало, а тут пемфигоид буллезный: то суставы болели, а теперь пузыри водяные. И не вовремя так подарила подруга розы – день один простояли и сразу завяли… А мы-то и не сказали, не объяснили, как приходят самые чёрные мысли, если скатерть осыпана белыми лепестками. Просто сядь и все беды, какие на свете есть, перечисли: смерть, разлука, измена и что там ещё?.. Обними руками эту голову с бритым затылком, спроси: «Поела? Ничего не болит?» – «Конечно, болит. Да что там!» Но душа – это то, что мы любим. А тело… тело пусть себе занимается всяким полезным спортом.

 

* * *

Поначалу просто чесалось, а после пошло такое… пемфигоид буллёзный. Бедная Шуша-Крыса! Из ноги выливалось в тазик страшное, неживое. Я зелёнкой мазал и выбрил голову. Лысой я ещё не видел жену, беспомощной, безнадёжной. Но она не плакала, только шутила: «Сдохну с этой болезнью кожной, и кого тогда ты станешь носить на руках по дому?» – «Никого не стану! Что говоришь-то!» – охнул. «Станешь, милый, – ответила, – ты же дока в столичных штучках». А потом пошла на поправку. И я молился: «Исцели нас, Господи Всевидящий Милосердный! Ведь она одна у меня, Шуршалотта-Крыса, и она без меня не выживет»… Не скажу, как заново, юной серной сотворил Он жену, но молитву мою услышал. Или просто таблетки нас выручили, не знаю? Но весна наступила, дождь прошумел по крышам, прилетели птицы, и солнце… о, какое солнце! Словом, к маю снова станем гулять по парку с колясочкой инвалидной и, возможно, что-нибудь там напишем, сочиним благодарность Господу – уж конечно, не гнусный пасквиль – а иначе литература была бы и вовсе обрубком лишним.

 

* * *

Словно верблюды в Китай золотыми песками,

стулья бредут, длинноноги, угрюмы, горбаты,

через притихшую комнату, и лепестками

белыми скатерть усыпана – розы распяты

в зеленоватом стекле. В инвалидной коляске

хрупкая женщина смотрит на снежную замять

там, за окном, и мечтает о счастье, о ласке:

«Было ли? Не было?» Что ненадёжная память

нам предлагает, когда одиноко и грустно?

Вечер на Волге, и след за кормой теплохода,

и поцелуи до боли, до нежного хруста

в сжатых кистях…. О, какая дурная погода

нынче в заснеженной Гатчине!

Женщина смотрит

на лепестки, говорит: «Я сегодня устала».

Месяцы по-стариковски проносятся  – по три,

и на комоде пластинка

лежит аэртала.

 

* * *

Вдоль стены –

штукатурка давно облупилась – так долго

в коридоре сидят утомлённые временем люди.

Достучаться до сердца врача, достучаться до Бога,

попросить о почти невозможном – о счастье, о чуде.

В грязно-белом халате выходит толстуха и бойко

выкликает кого-то: «Свинцов, ну проходим скорее!»

Человеку всего-то и нужно: скрипучая койка

в бесполезной больнице, и чтобы тепло в батарее,

и лежать, сознавая смертельный диагноз, и плакать,

потому что лекарства… какие тут к чёрту лекарства!

Всё равно человек – это только разумная слякоть,

недостойная жизни, но вхожая

в Божие Царство.

 

* * *

О нет, не надышался я тобою!

Не уходи, любовь моя! Побудь!

И подожди, во времени по грудь,

когда накроет счастьем с головою.

 

Не уходи, прошу тебя, не надо!

Не написал ни Павел, ни Матфей,

что там таится – посреди ветвей

небесного таинственного Сада.

 

Что если там мерцает пустота

и дух парит среди светил горячих,

и крыл его прозрачных и звенящих

нагая совершенна красота?

 

Не уходи! Вдруг только глина,

ящик,

цветущий куст шиповника и та…

та тишина, помимо пчёл

гудящих.

 

* * *

«Вот кофе и блинчики, преднизолон –
обычная доза». – «Спасибо, Медведик».
А сердце поёт девяностый псалом!
А сердце, я знаю, талантливый медик!
Четыре таблетки на правильный лад,

три строчки давидовой тихой молитвы,

и ты исцелишься, как старый солдат

при виде кипящей решительной битвы.

 

«О,  свет мой, давай доживём до утра,
до синего неба, до новой заботы!» –
«И ангел склонится над нами: “Пора!
До синего неба, до вечной
свободы!”»

Share
Статья просматривалась 1 065 раз(а)

4 comments for “Болезнь

  1. Инна Ослон
    16 апреля 2017 at 15:42

    Уважаемый Сергей!
    Тема болезни редка в поэзии, и я не помню, чтобы затрагивалась в таком аспекте, (Например, «Валя, Валентина, что с тобой теперь?» — это не о болезни, а о преданности идеям.) Так что Вы мне представляетесь первооткрывателем. Стихи Ваши хороши, я их прочитала до конца. А перед Вами как человеком я преклоняюсь.

    • Сергей Николаев
      16 апреля 2017 at 16:58

      Спасибо, Инна. Да, я осознаю, что тема болезни редка в поэзии. Тут вспоминается Пастернак. А вот жены на коляске,
      кажется, не было ещё ни у кого. Во-всяком случае, никто про это не написал. Правда, один раз мне показывали какое-то хорошее
      стихотворение про это, но я забыл чьё. Я же разработал эту тему подробно и совсем с неожиданной стороны — человек на коляске
      такой же человек, как все. Он может даже путешествовать по тайге и переживать вещи труднодоступные для многих городских людей.

  2. Ефим Левертов
    15 апреля 2017 at 19:09

    «О нет, не надышался я тобою!» — лучшее Ваше стихотворение!
    Спасибо!

Добавить комментарий